Письма моей памяти. Непридуманная повесть, рассказы, публицистика - Анна Давидовна Краснопёрко

Мы поехали дальше. И то, что увидели, вызвало боль и ужас. Моника повела нас к памятнику. Глыба, из которой торчат руки, головы, искореженные тела. Надпись на многих языках, в том числе по-русски, о том, что с 1943 по 1945 год здесь содержались в заключении и уничтожались узники разных стран. «Сопротивляясь национал-социалистическому гнету, они боролись за свободу и уважение человеческого достоинства», – переписала я в блокнот.

Потом подошли к огромному бункеру. Внутри на одной из стен – белыми буквами: «Здесь погибли 4 тысячи человек».

Моника прошептала:

– Здесь был мой отец.

Я увидела ее расширившиеся глаза, слезами залитые щеки.

– Знаешь, я счастлива, что познакомилась с тобой. Я слушала тебя и в Минске, и в Бремене. Ты мне очень помогла. Теперь я могу спокойно жить.

Очевидно, я смотрела на нее с недоумением. Вытирая слезы, она сказала:

– Отойдем. Я тебе все объясню.

И она рассказала – будто исповедовалась:

– Понимаешь, я полуфранцуженка. По матери немка, по отцу француженка. Во время войны отец попал к немцам в плен и здесь неподалеку работал. Случилось так, что он познакомился с моей матерью, они полюбили друг друга. А потом произошло ужасное. Его отправили в этот бункер. Здесь была база субмарин. Пленные работали на износ, голодали. Падали замертво, прямо во время работы, гибли от болезней. Отец остался жив и после освобождения поначалу к маме вернулся. Но, она говорила, вернулся уже совсем другим человеком. «Того, что пережил, я немцам простить не могу», – сказал он маме через некоторое время и уехал во Францию. Я узнала обо всем, когда подросла. И не могла отца понять, простить ему, что он уехал. Ты мне помогла.

– Чем?

– Когда я услышала, сколько всего ты перенесла в гетто, я лучше поняла, какой ужас довелось пережить отцу в этом бункере. Такое действительно простить немцам он не мог. И не мог оставаться в Германии. И еще… я никогда не забуду твоих слов, – Моника приостановилась, держа меня за локоть. – На одной из встреч тебе сказали: «Вы должны нас ненавидеть». А ты ответила: «Я ненавижу немецко-фашистскую машину, а не немцев». Знаешь, ты сняла камень с моей души. Мне стало легче жить. Спасибо.

Мы остановились у кладбища. После того как в 1945-м в Бремен вошли англичане, здешней евангелической общиной был открыт госпиталь. На лечение первыми поступили бывшие узники бункера. Спасти удалось немногих. Каторжные работы довели людей до полного истощения. И тех, кто кончил свои дни в госпитале, похоронили на этом кладбище.

Последняя обитель павших, оно тщательно ухожено. Потрясенные, ходили мы с мужем от могилы к могиле. Моника, Ульф и Роберт вместе с нами склонялись над плитами, читали выбитые имена мужчин и женщин самых разных национальностей, с разных концов планеты. Вальтер Зингельман – немец, Иосиф Тенцер – поляк, Настя Сезанчук – украинка, Виктор Щербина – белорус. Югославы, голландцы, русские, опять немец, опять поляк… Плита на общей могиле: «Здесь лежат русские рабочие, которые работали в бункере». Сколько их? Кто они? Еще один общий памятник: «Здесь покоятся погибшие в войну 1939–1945 годов. Живые не забудут вас».

Да, живые не забывают. Часто приходит сюда и Моника с цветами – для тех, кто в страшные годы был рядом с ее отцом.

А старый Роберт, наклоняясь к плитам, все шепчет слова, которые я уже слышала в Минске:

– Что он наделал, Гитлер!

В деревне, в которой живет Моника, ее семья владеет высоким ладным домом. Моника с сыном Гансом быстро поставили еду. Горячий, вкусно пахнущий бобовый суп и тушеное мясо с овощами. Кстати, Моника к мясу не притронулась. Ганс приготовил специально для нее луковый суп.

Я всматривалась в картины, книги. Обратила внимание на… пуанты. Розовые, изящные, с длинными шнурками-завязками.

– Ты танцуешь, Моника?

– Это из детства, – ответила она с грустной улыбкой.

Приоткрылась одна из дверей, и в комнату ворвался странный здесь и такой знакомый мне запах. Он встревожил меня: лошади. Где-то рядом лошади! Память рванулась на полвека назад. Лошади были в моей партизанской кавалерийской бригаде. Я распахнула дверь и увидела… конюшню! Оказывается, у семьи две лошади – горные, с белыми гривами и белыми хвостами. Моника объяснила: одну лошадь держать нельзя. Она от тоски умрет. Они обязательно должны касаться друг друга. Моника с нежностью говорила о повадках своих лошадей, о том, какие они разные по характеру.

Я уже знала о том, что муж Моники адвокат, что у него свое бюро и Моника работает в этом бюро секретарем. Она активистка евангелической общины. Занимается организацией помощи нашим чернобыльцам. Управляется с большим хозяйством и, вот, с лошадьми.

Пора возвращаться в Бремен. Моника с мужем проводили нас к машине. Мы обнялись, и Моника крепко прижалась к моему плечу.

Франкфурт-на-Майне. Лизелотта

Фрау Лизелотта пришла немного раньше назначенного времени. Мы удивились, потому что уже успели привыкнуть к немецкой пунктуальности. Она извинилась, объяснив, что в ее режиме неожиданно произошли изменения, ей надо выйти на работу, во вторую смену.

– Вы еще работаете? – спросила я.

– Да, медсестрой. Пенсии не хватает. Я еще к тому же вынуждена сдавать одну из своих комнат.

– А сколько их у вас?

– Две.

Перед нами худенькая, подвижная, пожилая женщина. Лицо испещрено мелкими морщинами. Руки перебирают концы косынки. Быстрая, нервная речь.

Мы остановились в доме пастора Рудольфа Дормана, рядом с кирхой, в которой днем раньше выступали перед прихожанами. Прочитав мою книгу, фрау Лизелотта попросила пастора познакомить ее с автором.

Она говорила, и на меня обрушились слова из мрачного прошлого: «эсэс», «Равенсбрюк», «озеро слез». Я уже не только понимала фрау Лизелотту, но и чувствовала ток в ее крови. Было жутко: я опять оказалась отрезанной от живого мира, опять в концлагере, окруженной проволокой, слышала ненавистное «хальт!», лай собак, стрельбу по живым мишеням. Не только слышала, но и видела. Я получила в ранней юности эту «исключительную привилегию» на страдания за то, что принадлежу к «низшей расе».

Но она-то, фрау Лизелотта – немка!..

…До войны Лизелотта работала в детском доме. Время трудное, дети были ослабленные, тяжело болели. И вот все чаще сюда стали приходить эсэсовцы, забирать куда-то больных детей. Те, кого они уводили, не возвращались.

Фрау Лизелотта тогда еще не знала, что существует указание Гитлера умерщвлять больных и слабых детей. Но уже поняла, что происходит нечто чудовищное.

Она стала прятать несчастных сирот. А когда эсэсовцы заставали ее врасплох, вырывала их у палачей.

Как ясно я представляю эту картину. Тоненькая, хрупкая медсестричка перед