Младший конунг - Вера Ковальчук

Юный конунг дернул плечом, и на лице у него появилось выражение, которое она не раз видела у своего пятнадцатилетнего сына, которому пыталась давать советы.

— Я это понял еще год назад.

И путешествие полугодовой давности повторилось с точностью до наоборот. Как и осенью, корабли, обогнув мыс Мандале, останавливались почти у каждого поместья по пути, и воинов становилось все меньше и меньше, потому что они, покидая армию конунга, возвращались к себе домой. Хакон прощался с каждым из них, в поместьях задерживался ненадолго, потому что в страду ни времени, ни желания кого-то принимать в гостях у бондов нет. Он оглядывал их хозяйства оценивающими взглядами, и Хильдрид почувствовала, что в юном конунге пробуждается хозяин.

— В Англии поместья устроены по-другому. Наделы там меньше...

— Что ж... На севере живут большими семьями, иначе никак.

— Хорошие хозяйства. Богатые. Сразу видно.

Дочь Гуннара развела руками.

— Я думаю, за полгода ты успел убедиться, что бонды гостеприимны и щедры. Особенно с конунгом, который им по вкусу.

До Трандхейма Хакон, его ярлы и оставшиеся девять кораблей добрались только к празднику летнего солнцестояния. Берега, встречавшие Хильдрид, зеленели так богато и пышно, что Хильдрид показалось, будто она и не на родине, а вновь вернулась в Англию. Всюду, даже, как казалось, на совершенно бесплодных скалах, зацвели цветы, появились метелочки травы, заиграл изумрудной зеленью свежий мох. Среди скал гнездились птицы, и многие юноши, выбирая время между работой и сном, лезли на скалы. Они собирали яйца, но куда ценнее был пух, самый ценный и самый нежный, который охотно покупали купцы. Хильдрид вспомнила, как на скалы ловко лазал ее брат, Эгиль, и загрустила. Теперь он в Исландии, вместе со своей семьей — женой и единственным выжившим сыном. Он тоже в свое время не стал ждать, когда Эйрик примется выживать его из Нордвегр.

Среди валунов уже отцветали белые с желтыми сердцевинами цветы, каждая лужайка, каждый уголок леса радовал глаз своей красотой. Курган, в котором спал вечным сном Регнвальд, походил на веселый холм из тех, что британцы называют сидами, разве что был поменьше размерами. Хильдрид, сидя рядом с камнем, на котором было высечено «мужество, мудрость, хамингия», жалела только об одном — что не была здесь на зимний Йоль, когда полагалось поминать тех, кто ушел.

— Но ты же не сердишься на меня, верно? — улыбнулась она, глядя на жухнущий белый цветок, качающий головкой у нее перед лицом. — Ты же знаешь, что я тебя помню.

На празднование ночи летнего солнцестояния к Хладиру собрались жители многих окрестных поместий, и даже гости из соседних областей. Хакона чествовали, как конунга, его положение в глазах бондов уже стало незыблемым. Даже длинный дом Хладира не смог бы вместить всех гостей, и потому столы расставили во дворе поместья и даже за воротами. Как и полагалось, для конунга поставили высокое кресло, для Сигурда, хладирского ярла — сидение пониже, а ярлов рассадили по обе руки от правителя. Хильдрид сидела близко к конунгу, а рядом с ней, будто желая пошутить, Хакон посадил Гутхорма.

Альв, которому досталось место почти в самом конце почетного стола во дворе поместья, все косился на викинга, сидящего рядом с женщиной. Гутхорм, то ли желая подразнить соперника, то ли всерьез рассчитывая на успех, усиленно ухаживал за Гуннарсдоттер, подливал ей пива, подкладывал самые лучшие куски. Но он нисколько не походил на Регнвальда — ни жестами, ни манерой говорить — и Хильдрид лишь слегка забавляли его попытки добиться ее благосклонности. Этот викинг был ей совершенно неинтересен.

На праздник летнего солнцестояния разжигали костры, такие огромные, что огонь, казалось, лизал края облаков. В такие ночи хмельные мужчины и женщины плясали и веселились, и славили Фрейра. Густой и ласковый запах напоенной влагой земли кружил голову и будоражил кровь, напившись. Наевшись и наигравшись, обитатели поместья парочками исчезали в темноте, чтоб, вернувшись, с новыми силами наброситься на лакомства. Кто-то пошел купаться — вперемежку, мужчины и женщины. В такие ночи это было прилично.

Хильдрид заметила и Алов. Конечно, разве она могла остаться в стороне от веселья. Дочь встретила мать из похода очень сдержанно, а потом вдруг начала ластиться, ласкаться. Женщина видела, что дочь боится, как бы мать не попыталась отослать ее прочь и таким образом разлучить с конунгом. Но Гуннарсдоттер прекрасно понимала, что вставать между двумя молодыми людьми бессмысленно и даже опасно — смертельно ссориться с собственным ребенком она не хотела.

Дочь Гуннара, конечно, быстро заметила, какими глазами Алов поглядывает на Хакона, и как он смотрит на нее. Девушка танцевала у костра, кокетничала и строила глазки викингам, но по-настоящему жаркие взгляды она кидала только на конунга.

Впрочем, разгоряченные воины ничего не замечали. Разодетая Алов, маленькая и еще похорошевшая за этот год, и так-то была привлекательна, а теперь в их глазах превратилась в столь лакомый кусочек, что кое-кто забыл даже и о матери этой юной вертихвостки. Забыв, что Хильдрид держится поблизости, кто-то из них обхватил ее руками, прижал к себе и принялся целовать, не обращая внимания на ее попытки вырваться. Женщина шагнула было, чтоб вмешаться, но Хакон оказался быстрее. Он мигом оказался возле викинга и девушки, оторвал от нее мужчину и толкнул его прочь. А в следующее мгновение Алов оказалась в его объятиях, и ей явно было там очень уютно.

Гуннарсдоттер задержала шаг. Дочь, конечно, видела свою мать, но сделала вид, что не замечает. Конунг прижал ее к себе, а потом они оба принялись выбираться из толпы — в противоположную от Хильдрид сторону. Женщина посмотрела им вслед, а потом и сама отвернулась. Отчего-то щемило сердце. Что за тоска, отчего? Дочь счастлива. Пусть Хакон потом оставит ее — изменить ничего нельзя. Шишки подобного рода каждый должен набивать сам, так что слова матери до сознания девчонки просто не дойдут.

— Грустишь? — спросил Гутхорм, появляясь рядом. Помедлил — и попытался обнять ее.

Она отстранилась.

— Ты неизобретателен. Чтоб произвести впечатление на женщину, мало проиграть ей поединок. И потом, здесь полным-полно молоденьких. Не зевай.

— Мне больше нравятся ягодки твоих лет.

— Хм... От сорокачетырехлетней клюквы может быть изжога, — Хильдрид оттолкнула его, на этот раз жестче. — Иди.

— Но сегодня же праздник плодородия. Не гневи богов.

— Они меня простят.

Гутхорм понял, что ничего не получится, и оставил Хильдрид в покое. Не терять же зря время в праздничную ночь. Он улыбнулся ей на прощание, давая понять, что не обижается, но и не собирается бросать свои попытки, и исчез в толпе.