Новый мир. № 10, 2003 - Журнал «Новый мир»

Витя приподнялся и прошептал Ане в самое щекочущее упавшими на него волосами ухо:

— Может, и правда отпустим его ко всем чертям? Может, мы и его этим губим — тем, что держим?

— Я уже говорила тебе: я не могу. Спасайся сам, честное слово, мне будет только легче!

Она произнесла последние слова с таким надрывом, что Витя снова заподозрил, не закинулась ли она какими-нибудь таблетками. Но дальше она говорила еле слышно и — с чистой бесконечной горечью:

— Когда-то я обещала защитить тебя от аллигаторов, а вместо этого родила тебе самого страшного аллигатора…

— Ничего, я сам аллигатор, — как бы шутя, но не так уж и шутя прошептал из Вити не теряющий рассудка зверь, понимающий, что сейчас не до драм — драмы слишком легко переходят в рыдания.

— Ну хваит, хваит шушукаться, гните ключ, — куражился на диване едва различимый в отсветах неизвестно чего аллигатор, но с пола за ним, посвечивая электрическим глазом, следил тоже аллигатор — только в тысячу раз более собранный, знающий, чего он хочет.

Жил да был крокодил, вдруг стукнуло у Вити в голове: когда-то он с большим увлечением читал эти стихи Юрке, а Юрка с восторгом возвращал ему: жий да бый кьекодий… Кажется, еще вчера это воспоминание скрючило бы Витю судорогой невыносимой боли, а вот сейчас оно лишь прибавило холода к его решимости. И если бы кто-то напомнил ему: «Я игаю на гамоське у похожис на виду», — он только пожал бы плечами: это не имеет отношения к нашему делу. Аллигаторам не интересно ничего, что не имеет отношения к делу.

И когда он снова залег головой под копченый стол, он напряженно думал исключительно о деле. Он слышал, как Аня уговаривает Юрку поспать или по крайней мере выпить чаю с бутербродом: тебе станет легче, убеждала она — и в ответ на его рык сбивалась на упреки: «Ты бы хоть отца пожалел — видишь, что с ним делается» (отца… все эти священные заклятия остались далеко в человеческом мире), — но Витя обращал на эту суету не больше внимания, чем на привычные электрические разряды в кончиках пальцев да на искры электросварки под прикрытыми веками. Он думал.

…В конце концов, пропадают же люди неизвестно куда — заманить его в лес… Нет, в лес он не поедет — не потому, что побоится, а потому, что в лесу ему совершенно нечего делать… Да и зачем мудрить, можно и в городе все провернуть не хуже — ночная улица, ночной подъезд, подумают, что это какие-то наркоманские разборки…

Сквозь брызги электросварки Витя явственно представил стриженый Юркин затылок. Мог бы он размахнуться и изо всей силы ударить по этому беспомощному затылку тяжелой железной трубой? И убежденно ответил: мог бы. А по лицу? По запрыщавевшему обрюзгшему лицу чайханщика, по открывшимся в оскале губок-бантиков зубам? И по лицу мог бы. И по зубам.

Витя понял, что, если понадобится, он сможет все.

Тем более пора было подменять Аню — он и вправду чувствовал себя бодрым: не сна ему, оказывается, не хватало, а решимости. «Я отлично отдохнул», — он сказал это Ане с такой уверенностью, что она без возражений отправилась на отдых головой под стол. В комнате брезжил жидкий рассвет, открытое из-за августовской духоты окно уже не чернело, а синело. Витя на всякий случай больше не ложился, чтобы внезапным пробуждением не спровоцировать новый приступ. Он сидел на скрипучем стуле за скрипучим столом, прикрывая глаза (от ненужных очков он избавился еще с вечера), только когда они начинали слишком уж искрить, и с напускным добродушием тянул все тот же вечный диалог: гните ключ, гните ключ, гните ключ, гните ключ — подожди до утра, приляг вздремни, утро вечера мудренее, вот мама проснется, все вместе и обсудим.

На каком-то витке сорванной резьбы Юрка наконец пустился в привычный шантаж: поскольку все ножи были предусмотрительно припрятаны, он стал грозить, что выбросится в окно, и даже сел на подоконник, начиная откидываться спиной к синей пустоте. Какой-то остаток прежнего Вити еле слышно вздрогнул, но аллигатор, которым теперь он был, просек одно: не упусти! Не спугнуть, не спугнуть… Мертвея от того, что ему сейчас придется совершить — в глазах разом ударили белые молнии, — Витя подкрадывался с кошачьей мягкостью, приговаривая: осторожнее, не валяй дурака, ты же можешь выпасть, — а Юрка, видя, что победа близка, откидывался все дальше и дальше, держась за оконную коробку одними лишь кончиками пальцев.

Победа была действительно близка — Витя был уже совсем рядом. И вдруг внезапно изо всей силы как можно более резко и коротко ударил Юрку в самую середину груди и, отскочив назад, успел увидеть, как у него перед глазами мелькнули огромные Юркины кроссовки. Юркиного лица в жидком свете было почти не разглядеть, но, Вите показалось, он увидел, как оно захлебнулось сначала изумлением и тут же ужасом.

Витя ждал вопля, но за окном была тишина. Тишина, тишина, тишина и — громовой удар. Словно наконец докатившийся раскат тех молний, которые били в его глазах.

Вбежала растрепанная Аня — в синюшном свете уже было заметно, что халат ее застегнут косо, не на те пуговицы. Что случилось, что случилось, задыхаясь, спрашивала она и вдруг, увидев пустую комнату и пустое окно, все поняла. И завопила таким страшным криком, какого Витя и вообразить бы не мог. Ничего, ничего, я сейчас сбегаю, вызовем «скорую», залепетал он, но она в блеске белых молний все вопила и вопила.

Виктор Куллэ

Пчелиные числа

Куллэ Виктор Альфредович родился в 1962 году на Урале. Поэт, переводчик, комментатор собрания сочинений Иосифа Бродского. Живет в Москве.

Вот — роскошь для подслеповатых зенок:восторженные ветви разведя,торчит самодостаточная зеленьпод струями дождя.И, за бесцельно прожитые годыказня поднаторевший в рифмах ум,вдруг замечаешь красоту природы,в которой — ни бум-бум.Бумажный червь, нажравшись книжной пыли,навряд ли смог вкусить живых плодовтой мудрости, которую копилитысячелетья до.Но стоит чуть попристальней вглядеться —мир прояснится, праздничный и злой,переводной картинкою из детства:сними бумажный слой,и слух, привычный к перебоям ритма,вдруг ощутит, как торкнулась во мнене проповедь уже — но и молитвапока что не.Я знаю, что не вывезет прямая…Но для чего пичуге заводнойтак остро чувствовать, не понимая:что делать мне со мной?

Устав искать от добра — добра,отшкрябывать зло от зла,почуешь, вернувшись к пробам пера,что юность все же была.Какой ахинеи ни городи,но чуткий холодный ком,считающий стопы в пустой груди,отчасти тебе знаком.У юности тот волшебный наив,тот самозабвенный гам,когда, целомудрен и небрезглив,ты верил еще словам,но не языку. И слова в ответлегко предъявляли себя:и слово любовь, и слово поэт,и сладкое слово судьба.Язык же молчал. Точней, говорилс теми, кому доверял.Ему до звезды трепыханье крыли по барабану — финал.И, этой насмешливой немотойповерженный, — как зверье,ты шкурой почуял, что всё — не то,точнее — всё не твое.Ты бился всем телом — как фиш на мелив полметре от отчей реки —беззвучно. Поскольку слова ушлис другими играть в поддавки.Но все же дополз, ободрав чешую,жабры забив песком,до влаги — и булькнул назад, в струю,прозванную языком.Признайся, не рад, что и впрямь убёгот правды белковых тел?Пусть тут жутковато — но, видит Бог,ты этого сам хотел.Пусть ты никогда не достигнешь днаи не оставишь следа.Пусть кровь покамест не столь холодна,как снаружи вода, —зато первозданная новизнавнятна тебе с азов.Слова, что допрежь не желали знать,послушно пришли на зов.Наверное, это и вправду — Бог,который вбирает в себяи слово поэт, и слово любовь,и страшное слово судьба.

Мои года под горку катятсяс веселым лязганьем трамвая.А я ползу, как каракатица,за ними вслед не поспевая.В дурной надежде стать услышанным,под моросящей пеленоюбреду по улицам умышленнымк любимой, выдуманной мною.Что ж, так и так дела хреновые,пустые — как стремленье к славе.С ее неукротимым норовомне мне, стареющему, сладить.А мне — нарыть стишок нечаянный.Домой вернувшись, улыбаться.Поставить на конфорку чайничеки кофеек себе забацать,чтоб сочинять свою утопию,успешно наплевав по полнойна семантические тонкостии на житейские препоны.А за окошком — ветер мечется,хрипит, как в приступе падучей.И ястребиный коготь месяцана клочья раздирает тучи.

Привыкший доверять пчелиным числам,пустышкам снов и логике лозы,я изощрил свой слух — но разучилсянормальный понимать язык.Луженым связкам, помнящим крещендомальчишеской атаки горловой,без разницы: колоратурный щебетиздать или звериный вой.Вот это и зовется продолженьемтрадиции — когда, лишась корней,ты подстилаешься под пораженье,чтобы в итоге стать сильней.И лишь завет, до крайности нелепый,все актуальнее день ото дня:не есть бобов, не половинить хлеба,не разгребать ножом огня.

Что-то совсем ослаб.Камень, поросший мхом.Мне уже не до баб.Даже не до стихов.То-то что благодатьвросшему в поры мху.Тошно мне наблюдать,как далеко вверхуволя и произволвесело длят игру.Ночью приходит волк,лапой встает на грудь.Впрочем, в моей стране,в волчьих ее углах,даже привычен мнеэтот нестрашный страх.Ибо для мертвецовсладок привкус беды.Смотрят прямо в лицожелтые две звезды.

…мы живы пока, голосисты —и стыдно, застыв в янтаре,горланить, что те символистына артериальной заре.За слово приходит расплата —и большего ужаса нет,чем брат, убивающий брата,и бред, порождающий бред.Страшнее улыбки Медузы,беспамятней, чем забытье,уже не презрение Музы,но лишь равнодушье ее.Она жестока и открыта —а ты от сюрпризов устал.Как в поздних стихах у БахытаКенжеева я прочитал:поэт просыпается ночью —он мутен, одышлив и сед.«Ты любишь меня?» — «Не очень»…Красивый, но честный ответ.<Из «Оды на 300-летие Питера»>…я, помнится, любил вернуться в этот Град,где статуй лик суров — по слову Якобсона.Где океан чернил извел тому назад,не отличая кровь от клюквенного сока.Здесь очертанья лиц текучи, как вода.Здесь принципы тверды, но правила туманны.Здесь невозможно жить без смеха и стыда —как в ледяном дворце императрицы Анны.Я ворочусь сюда, корнями прорастусквозь треснувший гранит в болотистое тело.И он меня простит за наглую тщетувписать свой слабый текст поверх чужого текста.

Дмитрий Полищук