Нежеланная императрица, или Постоялый двор попаданки (СИ) - Мэо Ксения

Смотрю в его удивительные глаза и не могу отвести взгляда.

— С тобой всё в порядке? Они не успели тебя обидеть? — обеспокоенно спрашивает Его Величество.

— Всё хорошо, спасибо… — бормочу и с трудом разрываю зрительный контакт.

Пытаюсь отстраниться. Эдвард нехотя отпускает меня. А я наконец могу увидеть, что он сделал с разбойниками… И от зрелища меня начинает мутить. Три горстки пепла. Это он их… сжёг? Моментально испепелил? Да, это были разбойники. Головорезы. Насильники… Но вот так? Сжечь?

Наверное, я слишком долго пялюсь на останки бандитов. Эдвард хмурится и рявкает:

— Эгберт! Живо сюда.

Пару секунд ничего не происходит. Глаза императора снова наливаются жутким змеиным сиянием. А я молча сопоставляю факты. Откуда он может знать этого постояльца по имени? Только в том случае, если… Вот так, значит? Шпиона прислал? То-то этот проныра всюду совал свой нос…

Вдруг дверь комнаты гостя распахивается, и оттуда, босиком, спешно натягивая рубаху, выкатывается мой постоялец. Дышит тяжело. Спускается, перепрыгивая через ступеньки. Из комнаты высовывается девичья смазливая мордашка. Ойкнув, девица прячется в комнате, захлопывая дверь.

Как он её сюда привел? И где этот паршивец нашел молодую прелестницу? Она точно не из местных. Разве что… Эгберт тоже дракон и приволок в мою таверну девчонку. Паршивец тем временем проносится мимо меня и встает по стойке смирно перед императором.

Эдвард в ледяном бешенстве. Им можно реки замораживать. Он нависает над своим засланцем и с тихой яростью говорит:

— Я тебя приставил присматривать за императрицей… А ты… Проморгал трёх утырков из-за потраху… — император косится на меня и поправляется, — из-за своих жалких плотских желаний.

Эгберт стоит всё так же на вытяжку, только немного бледнеет. Да ну! И тебя, оказывается, можно пронять! А муженек хлещет провинившегося засланца словами, каждое как свинцовая оплеуха:

— Ты. Меня. Очень. Подвел. Поэтому будешь наказан. Исправительными работами. — Эдвард кивает на горстки пепла. — Уберись тут. А потом возвращайся в столицу. Здесь ты больше не нужен.

Не прекословя засланец принимается за уборку. Не без злорадства вручаю ему совок, метлу и швабру и поручаю убирать отсюда и до понедельника. Затем подбираю котелок, драгоценное содержимое которого выплеснулось на половые доски, и плетусь на кухню, бросая мужу:

— Пойдем! Чаю, что ли, сделаю.

Всё-таки он меня спас. И нашел способ прибрать за собой. Я умею ценить добро.

В полном молчании кипячу воду, завариваю сухую мяту, чабрец и листья смородины. Эдвард, тоже в полном молчании, находит чашки, блюдца и ставит их на стол. Садимся.

— Зря ты их сжег, — наконец выдаю.

Кажется, я уязвила императора. Потому что он выдыхает, злобно сверкнув глазами:

— Предпочитаешь быть изнасилованной и убитой?

Встречаю и выдерживаю его взгляд:

— Нет. Предпочитаю иметь возможность выяснить, кто их нанял.

Он хмурится, но молчит. Я продолжаю:

— Главарь упоминал заказчика.

Крак! Бздынь! Ручка чашки, которую держит Эдвард, рассыпается — так крепко муженек стискивает ее. Чашка падает на стол. Отвар разливается. Да что за день! Его Величество разжимает ладонь, оглядывается, находит тряпку и вытирает стол. Ну надо же! Может же быть человеком, если захочет.

— Тогда Эгберт остается, — произносит тихо.

— Зачем?

— Защищать.

— А я думала, шпионить, — не могу сдержать яд в голосе.

— Ну а как иначе, если я не могу быть уверен в собственной жене? — Эдвард начинает кипятиться, но в голосе, кроме ярости, чувствуются нотки боли. — Если она в глаза говорит одно — а за спиной пишет любовные письма другому?

— Да что за письма? Что в них такого? — вскакиваю из-за стола.

Эдвард подходит и нависает надо мной:

— О! Очень горячие, чувственные письма… Как там было? — он закрывает глаза и цитирует с брезгливым выражением лица: — Я часто вспоминаю наши встречи, когда время останавливается, и мир вокруг нас исчезает. В твоих глазах я вижу отражение своих самых сокровенных мечтаний. Что? — он с изумлением смотрит на мою реакцию.

Мои плечи подрагивают. Я с трудом давлю смех, даже прижимаю к губам ладонь, чтобы не засмеяться в голос.

46

Эдвард

Замираю, с изумлением глядя на Аделину. Это совсем не та реакция, которой я ожидал.

Я думал, будут слезы, дешевые отговорки, показательный обморок. Ну или она хотя бы покраснеет! Но чертовка давится смехом, заглядывая невинными глазами мне в самую душу.

— Что смешного? — рычу с нарастающим раздражением.

Аделина выдыхает, делает серьезное лицо и, выворачивается из ловушки моих рук, обходит меня. Направляется к выходу из кухни. Уже на пороге манит меня рукой:

— Идёмте, Ваше Величество, кое-что вам покажу… — выскальзывает в обеденный зал.

Я за ней. Краем глаза кошусь на Эгберта, который сосредоточенно трет шваброй пол. Щенку пойдет на пользу урок. Аделина ведет меня на второй этаж в свою комнату.

Входим. В темноте быстро оцениваю обстановку, благодаря драконьему зрению. Надо отдать должное женушке — спальня преобразилась. Впрочем, как и вся таверна. Да что уж там — как и вся Зелёная. А главное, мой портрет перекочевал с подоконника и теперь висит на самом видном месте.

Аделина возится с кресалом, зажигает свет. Делаю зарубку на памяти — прислать ей магическое огниво. И еще придумать, под каким соусом это огниво подать, чтобы взяла!

Аделина шарит на одной из самодельных полок, вынимает потрепанную книгу и протягивает мне. Беру и читаю: «Тайны сердца». Судя по названию, второсортный слезливый роман. И как это чтиво попало на глаза императрице? Верчу книгу в руках.

— И зачем это мне? — спрашиваю с раздражением.

— Открой разворот с закладкой, — невозмутимо бросает Аделина и отворачивается к окну.

Открываю и сразу попадаю на письмо героини к ее возлюбленному. Пробегаю глазами. Хмурюсь. Читаю еще раз. Это письмо строчка в строчку повторяет то, которое я процитировал жене.

Сосредотачиваюсь на книге. Нахожу по содержанию главы, в названии которых есть слово «письмо». Некоторые из посланий мне до боли знакомы. Ведь я выучил их наизусть, перечитывая бесконечное число раз и не веря, что их написала моя жена какому-то послу.

— Это самая заурядная приторная любовная белиберда, Ваше Величество, — досадливо произносит Аделина, стоя лицом к окну и обхватив себя руками. — Даже не понимаю, как ты мог подумать, что я пишу такое всерьёз.

— Потому что я хотел в это поверить, — слова срываются с губ прежде, чем я успеваю их осмыслить.

Мы оба замираем.

Я… хотел в это поверить? Да, чёрт возьми. Потому что ненависть была легче, чем признание правды.

Прячу книгу за пазуху. Теперь она мне точно пригодится. Делаю несколько шагов по комнате, зарываясь пальцами в волосы. Стискиваю ладонями виски.

Итак, что мы имеем? Письма, которые писала Аделина послу, слово в слово повторяют письма героини второсортной малоизвестной книжонки своему возлюбленному. Это как-то не по-королевски, что ли…

Вроде с ораторским мастерством и с эстетическими чувствами всё у Аделины неплохо. Уж всяко лучше моего. Не считая увлечения этими книжонками.

Зачем переписывать чужие послания, от которых дурным вкусом несет, как от испорченного сыра? Что-то с этими документами не так.

Нет… Это какая-то нелепая ошибка.

Гнев во мне пытается вырваться, цепляется за мысли: может, это всё ещё какая-то её уловка? А вдруг она подложила книгу заранее, предвидя разоблачение? Но нет. Это было бы слишком сложно, слишком искусно. Почва уходит из-под ног.

А если моя ненаглядная просто упражнялась в каллиграфии, переписывая письма из книги? То-то они такие чистенькие и все в завитушках.

Если письма — фальшивка, то выходит… выходит, я не просто сослал её в эту дыру, я предал её. От этой мысли внутри что-то сжимается, слишком сильно, чтобы оставаться безразличным