Живая вода - Юлия Александровна Лавряшина

как леопард. Все окна были освещены, а во многих по елкам бегали разноцветные светлячки. Смех вырывался из раскрытых форточек вместе с теплым паром.

Лапка Кенгуру выскользнула из его руки. Он в панике рванулся за ней, но тут же успокоился: она вовсе не сбежала, она поздравляла хохочущих девчонок и раздавала шишки. Девчонки приплясывали на месте: мороз к ночи тоже разгулялся. Издали заметив молодую маму с двумя ребятишками, похожими на ходячие снопики, Арсений тоже выгреб из корзины горсть шишек. И только сейчас увидел на себе привычный костюм Зайца: «Когда я успел?»

– С Новым годом! – Он вручил малышам по шишке. – И маме – на счастье!

Отвлекшись на других, он не следил за тем, что делает Кенгуру, и вскрикнул, когда, обернувшись, наткнулся на нее.

– Он выбросил. – Голос у нее был помертвевшим. – Тот парень. Он выбросил шишку. А я ведь сказала, что это им на счастье… Девушка оставила себе. Он потерял то, что у них есть. В точности как ты.

От страха он воскликнул слишком бодро:

– Но ведь мы вместе, значит, ничего не потеряно!

Она качнула головой:

– Мы вместе «тогда». Не сейчас… Вот что ты наделал…

– Ну что ж ты наделал! Сынок, очнись, я же тебя не утащу!

Лицо матери постепенно складывалось из пятен, сползающихся с разных сторон. Соединившись, они обрели объем и налились знакомым светом.

– Мама, – сказал Арсений и улыбнулся.

– Ну что ж ты лежишь тут, маленький мой? Замерзнешь ведь… Зачем же ты так напился? Новый год не встретил… И как я догадалась тут поискать?! Давно ты уже здесь?

– Не помню…

Приподнявшись, Арсений оглядел заманивший его подвал. Здесь вполне хватит места, чтобы поставить несколько столиков. И что-то вроде сцены получится…

– Я собираюсь сделать здесь джаз-кафе, – сказал он матери.

– Ну вот! – Она всхлипнула. – Вот тебе и новая жизнь! Зря вы только все это затеяли… Я же сразу чувствовала, не будет тебе без нее жизни. Так и есть…

Арсений слушал, всматриваясь в ее сморщившееся от жалости лицо, и силился понять: о чем она? Ее теплые ладони прижали его голову и судорожно погладили.

– Может, сходить тебе к ней? Я слово давала не заговаривать с тобой об этом, да ведь… Не могу я смотреть, как ты изводишься. Ты мой ненаглядный. – Он почувствовал макушкой ее губы. – Ты же таким веселым был, а теперь сам на себя не похож. Если б тебе полегчало, я бы помалкивала, раз уж Кате пообещала…

– Кате?

Теперь ее ладони шершаво поглаживали его лицо:

– Она говорила: вам обоим лучше станет. Не знаю, как уж ей там живется без тебя…

– Кате?!

Освободившись от ее беспокойных рук, Арсений схватил мать за плечи, не подумав, что может сделать ей больно:

– Мама, что ты знаешь о Кате?

– Ты у Наташи спроси, она вроде ходила к ней…

– Но ты… Ты… – Он пытался собраться с мыслями, но они еще плавали во хмелю и не давались. – Что ты… можешь сказать… о Кате? Я что-то рассказывал?

– Ты? Да с лета ты о ней и не заговаривал. А сразу после того, как вы развелись…

– Мы? Развелись?!

– Ты забыл, что ли? Да что с тобой? – Она с облегчением рассмеялась: – Да ты еще пьяненький совсем!

– Если не хуже… Ты говоришь… А где Наташа?

– Наверху. Все там, Новый год же… Один ты валяешься тут, бедненький мой. Вставай, вставай…

Цепляясь за нее и за стену, Арсений кое-как поднялся и с отвращением выдохнул:

– Ой, как плохо!

– Поспать тебе надо, это лучше всего. Пойдем, уложу.

– Нет уж! – Он сразу очнулся. – Как это – уложу? Пока не поговорю с Наташкой, никуда я не лягу!

– Да ты уже лег! – снова рассмеялась она.

– Это я так… прикорнул на минутку…

– Где минутка, там и часок.

Когда она довела его до комнаты и ушла, торопливо – пока не рассердила! – обласкав напоследок, Арсений снял куртку и бросил сверху длинный шарф, который все это время сжимал в руке. Кажется, ему снился этот шарф… У него осталось ощущение, что сон был хорошим, потому-то так тошно было просыпаться.

Арсений повторил слово, которое в последнее время так и лезло на язык, раздражая:

– Тошно.

Оттого, что так давило в лоб изнутри, никак не удавалось собраться с мыслями. Он все пытался понять: «Я хотя бы проснулся уже или нет?» Разве мог быть реальным только что состоявшийся разговор? Какой развод? Какая Катя? О ком они говорили? Может, он просто думал о Кате до того, как уснул, и ему приснилось, что…

– Входите! – крикнул Арсений, услышав стук.

– Это я. – Наташа просунула только голову. – С Новым годом! Рема сказала, ты о чем-то хочешь меня спросить?

У него холодно натянулось в груди. Значит, был разговор…

– Рассказывай, – потребовал он, ловя взглядом все, что еще только могло появиться на ее лице. – Что это за чертовщина такая? Что происходит со мной и с Катей?

Наташа оглянулась на дверь, точно подумывала убежать. Потом, сгорбившись, уселась возле аквариума боком к Арсению. Когда ей приходилось вот так поворачивать голову, на шее появлялись некрасивые складки, будто она была тряпичной, как у куклы, которую надевают на руку.

– Кто тебе сказал?

– Неважно. Рассказывай.

– Но ведь не Катя? Она же сама ничего не помнит…

У Арсения возникло ощущение, будто он пробирается по весеннему льду, отлично зная, что каждый шаг легко может стать последним.

– Нет, не Катя. Так чего она не помнит? И я тоже…

Наташа с мученическим выражением произнесла:

– Весь смысл как раз в том, чтобы ты ничего не вспомнил.

– Значит, все обессмыслилось, – перебил он. – Я ведь теперь не отстану, ты знаешь. Пытать буду.

– Что-то не сработало… Я так и знала…

Пока Наташа рассказывала, упорно разглядывая бурый осадок на дне аквариума, он смотрел, как нервно сжимаются ее кулачки и ноги то и дело приподнимаются на носках, и думал: если б не эти не зависящие от него признаки продолжающейся жизни, то все происходящее можно было бы счесть пьяным бредом. И вместе с тем в нем все настойчивее давала себя знать убежденность, что ничего нового он не услышал.

– Я знал все это, – сказал он.

– Знал?!

– Только забыл.

– А-а… Так и есть. И что ты теперь будешь делать?

– А ты как думаешь? Конечно, из кожи вон вылезу, чтобы вернуть ее. Что же еще?

– Только не вздумай ей рассказать все это! – испуганно предупредила Наташа. – Ты пойми: у нее-то как раз все получилось как ей хотелось. От боли она избавилась… Правда, похоже, у нее