Ястреб халифа - Ксения Медведевич

Умейяды дрались отчаянно – но в тесноте и давке среди подушек они спотыкались и падали, не имея возможности обнажить мечи. Женщины хлестали рукавами, как змеями, обвивали ими руки – и дергали на себя, прямо на лезвия тикки.

И тут еще целая стая этих дочерей иблиса бросилась прямо в толпу на площади: меткими, секущими ударами они вспарывали артерии на горле, и люди с воплями кидались в разные стороны от дрыгающихся, разбрызгивающих горячий красных дождь тел. В уводящих с базарной площади проулках, в арках и дверях домов верещали женщины и дети – их давили, сбивали с ног и топтали. Люди рвались прочь из страшной ловушки между высокими стенами – и забивали телами все возможные пути отхода.

Очнувшиеся от обморочного оцепенения стражники кинулись кто куда: кто на помощь знатным Умейя на роковом помосте – там, впрочем, уже почти никого не осталось в живых, – а кто на помощь обезумевшим людям на площади. Воины копьями и дротиками пытались достать перелетающих и кувыркающихся над головами тварей в роскошных платьях.

Заревела труба, распахнулись ворота дворца – и в толпу на площади врезалась еще сотня гвардейцев Умейядов. Их тут же начали облеплять и сбивать с ног виснущие на рукавах, истошно верещащие люди.

– В масджи-ид! Нужно укрыться в масджи-ид!!! – с балкона дома кади надрывался какой-то человек. – Все в мас-джи-ид! Нечисть туда не пройде-ет!

Через мгновение на балконе полыхнул розово-желтый шелк. Человек зашатался, зажимая ладонями плюющийся кровью длинный разрез у себя под подбородком.

– Не пройдет, – прошептали его холодеющие губы.

Последним, что он увидел, было улыбающееся лицо женщины ангельской красоты. Его тело перегнулось через перила балкона и сорвалось вниз, на скользкие от крови булыжники Большой базарной площади Куртубы.

Перед Голубиными воротами масджид кружился дервиш. Для стоявших под резной подковой входа его одежды и рукава раскрывались ярким белоснежным цветком. За танцем наблюдало всего пять человек, из них трое – женщины. Все взрослое население города толпилось на базарной площади, где сегодня казнили вероотступника.

В самой мечети, кроме нищих, трех десятков благочестивых верующих с семьями и учеников местного медресе, усевшихся под арками боковых залов, не было никого. На пятничную проповедь, явиться к которой просил Зу-н-Нун, не пришел почти никто – даже сам верховный муфтий, которому следовало ее произнести.

Третий призыв муаззина, давно отзвучавший в голубом небе утра над Куртубой, никого не призвал к молитве в масджид.

Когда с западного конца квартала, от Факельной стены и базара, донеслись странные крики, дервиш прекратил кружиться и на мгновение замер. Потом Зу-н-Нун поднялся по ступеням, вошел в масджид и звучно крикнул:

– Верующие Куртубы! Вы можете расходиться по домам – пятничная проповедь произнесена, и сказавший ее благословил ваши головы!

Люди, испуганно и недоверчиво переглядываясь, стали подниматься с плит пола и сворачивать молитвенные коврики. Из дверей Прощения – они вели в женский зал – опасливо выглянули две хорошенькие головки в белых платках.

Старый Вахид, кузнец и староста своего квартала, наконец решился подойти к уважаемому шейху суфиев и поклонился:

– О учитель! Смиреннейше прошу тебя разъяснить твои слова! Как понимать, что пятничная проповедь уже произнесена? На минбар никто не всходил, и оттуда не донеслось ни единого слова!

– Ты говоришь истинную правду, о Вахид, – ответил дервиш. – Вы ничего не слышали, однако проповедь была сказана. Сегодня ее произнес ангел тишины.

Люди ахнули и осели на пол в земных поклонах.

– Расходитесь по домам, правоверные, – жестким страшным голосом сказал Зу-н-Нун. – Ибо ангел тишины, благословив праведных, отлетел. На смену ему летит другой ангел – и в руке у него окровавленный меч возмездия.

Через несколько мгновений масджид, лестница и площадь перед воротами опустели.

Крики, несущиеся от Факельной стены и дворца, становились все громче. Вскоре на площадь перед Голубиными воротами вбежали первые перепуганные беглецы с базара. На мгновение замерев перед величественной аркой входа, они осмотрели безлюдную площадь – и побежали прямиком внутрь масджид.

– …Они ведь не могут, не могут сюда пройти, правда, папа?..

Мальчишка стучал зубами, прижимаясь к отцовскому боку. Его звали Дуад, и ему было всего лишь семь лет.

Когда нечисть ворвалась во дворец, он сидел рядом с отцом, а не на женской половине. Двое гвардейцев вбежали в Оружейный дворик и закричали, что на тех, кто стоял на площади, напали демоны. За их спинами тут же раздались истошные, исходящие смертным ужасом вопли, завершившиеся нечеловеческим визгом и хрипами, – и Дуад понял, что демоны уже во дворце. Отец подхватил его за руку, и они помчались в харим, за мамой и сестрами, а потом рабы вывели их через потайную садовую калитку и переулками довели до масджид. Однако перед тем, как выбежать из Оружейного двора, Дуад оглянулся. Он увидел, как распахнулись занавеси во внутренние комнаты, и на солнце бесшумно, невесомо выпорхнуло существо невероятной красоты. Длинные темные волосы развевались над плечами, полы черной прозрачной накидки колыхались, как крылья бабочки. В руке существо держало длинный, прямой, блестящий красными каплями меч. Тут Дуад отвернулся и больше не оглядывался – потому что знал, что услышит за своей спиной: вопли смертного ужаса и хрипы умирающих в муках людей.

Отец ободряюще похлопал Дуада по спине – мол, не бойся, все будет хорошо. Они сидели не на своих обычных местах рядом с михрабом – тем, кто вбегал в масджид, спасаясь от мечей летучих тварей, было не до приличий и почетных званий. Сейчас отец Дуада сидел за колонной бокового зала, пристроенного во времена халифа Мухаммада, – здесь обычно проходили занятия богословской школы. Рядом утирали потные лбы трое невольников, младший брат отца, двое его сыновей и их рабы. Мама, сестрички, а также жены и рабыни дяди дрожали от страха в женском зале масджид.

Дуад поднял голову и уставился на золоченые резные балки потолка, которые ему всегда так нравилось разглядывать. Сейчас к ним поднимались стоны, поскуливания и молитвы сотен людей – масджид была полна народу.

Под знаменитыми своей ангельской резьбой двойными арками михраба совещались законники – их шепот и возгласы разносились далеко по залам.

Дуад посмотрел в сторону высокого минбара. За ним круглилась арка, резьбу которой составляли изречения Али. Окованная бронзой деревянная дверь под ней была наглухо захлопнута. Из высокого квадратного окна над аркой, из-за розеток и переплетения линий каменной решетки доносились шепот, попискивания и плач – за закрытой дверью сидели женщины. Как там мама с сестренками?

Вдруг от всех трех ворот масджид донесся грохот. Люди ахнули и развернулись в сторону трех темных прямоугольников запертых изнутри дверей.

Грохот повторился. Засовы оделись синим колдовским пламенем и лопнули, разлетевшись на мелкие части. Сидевшие у дверей люди заверещали от страха и боли – кого-то посекло осколками.

Все три двери в масджид с глухим стуком распахнулись настежь.

В каждом залитом солнечным светом проеме нарисовалось по высокой стройной фигуре с изогнутым мечом в руке.

Улем Пятничной масджид бесстрашно развернулся к дверям и крикнул:

– Прочь отсюда, неверные твари, отродья шайтана, помесь гула и шакала! Над этими воротами – печать благословенного Али! Прочь отсюда! Вам не пройти в дом Всевышнего!

Ему ответил звучный, нечеловечески звонкий, как голос медных бубенцов, голос:

– Ваше право на убежище отнято вашей неправедностью! Вы восстали против своего природного господина, повелителя верующих, халифа Аммара ибн Амира! Печать Али не защитит того, кто отвергает законную власть потомка Али! Вы обрекли на смерть невинного и как собаки сбежались лакать его кровь, презрев призыв на молитву и долг верующего! Печать Али не защитит нечестивых и лицемерных! Вы, улемы и законники! Какому закону вы служите? Пролитие невинной крови не прощается никогда! Вы хотели крови?! Вы ей захлебнетесь!

Последний выкрик стоявшего на пороге масджид шайтана эхом заметался под золотой резьбой потолка.

Следом раздался согласный вопль сотен людей: снаружи, над всеми тремя входами в масджид, что-то с грохотом лопнуло и разлетелось на мелкие каменные осколки – за спиной у каждого, стоявшего в солнечном проеме, словно осыпался мелкий сыпучий дождик. Не все поняли, что случилось, – ужас и так был слишком силен. Зато те, кто понял, упали лицом вниз и даже не попытались куда-либо спрятаться, когда в дом молитвы с визгом и хохотом влетела полосующая мечами нечисть.

Над каждой из трех дверей масджид разлетелся в каменную крошку круглый медальон, разделенный письменами куфи на три лепестка. Печать Али была разбита – и теперь ничто не могло защитить людей, искавших убежища в ее спасительной сени.