Спокойной ночи, крошка - Дороти Кумсон

— Какие у нас варианты? — спросил он.

— Никаких. У меня не может быть детей. Вот и все. Я говорю тебе только потому, что не хочу вновь утратить связь с реальностью. Я надеюсь, что если поговорю с тобой об этом, то станет легче.

Мы прошли по тропинке, слушая, как похрустывают веточки под нашими ногами. Тут было так мирно и тихо! Да, пели птицы, возились в кустах какие-то мелкие зверьки, но все они лишь поддерживали тишину. Чистую, незамутненную тишину.

— Знаешь, до последнего времени я не понимала, от чего ты отказался. Ты отказался от шанса стать отцом. Это многое значит для меня. Спасибо тебе.

— Ты правда хочешь ребенка, Стеф? — спросил он.

Когда я думала о детях, я чувствовала пустоту. Дети… Я не могла иметь детей. Но мне так хотелось! Хотелось, чтобы у меня был ребенок. Чтобы я могла обнять его. Чтобы он был моим. Я хотела о ком-то заботиться. Любить кого-то.

— Правда, — ответила я.

— Тогда мы что-нибудь придумаем. — Мэл обнял меня, притянул к себе, делясь своей силой. Теплом своего тела. — Ладно? Мы что-нибудь придумаем.

Все сводилось к одному.

Оплодотворение «in vitro»[4] было невозможно. В государственной клинике очередь была расписана на годы вперед, а операция в частной клинике была нам не по карману. Да и как все гормоны, которые придется принимать, будут сочетаться с моими лекарствами?

Взять ребенка на выкармливание? Нет, это тоже было невозможно. Я не могла бы заботиться о малыше лишь пару дней или недель, с тем чтобы потом объявились биологические родители и потребовали его назад.

Усыновление могло бы подойти, полагал Мэл. Но я боялась. Боялась вопросов, которые мне будут задавать. Боялась того, что они захотят знать. Насколько пристально они будут наблюдать за нами, если узнают мою историю болезни? Чего они потребуют от меня? Я представляла себе, как они будут заставлять меня плясать под их дудку, пока я не удовлетворю все требования. Мэл не думал, что все будет настолько плохо, он полагал, что мы можем хотя бы изучить этот вопрос подробнее. Но ведь это не ему приходилось ставить галочку напротив слова «Да» в анкете, отвечая на вопрос о регулярном приеме лекарств, это не ему приходилось постоянно сдавать анализ крови, это не ему приходилось извещать автодорожную службу о том, что ему опять запретили водить машину. У Мэла не было моих проблем, поэтому он и не мог понять, каково это — постоянно ощущать себя «иной», «ущербной», «дефективной».

Все сводилось к одному. Нам нужно найти суррогатную мать для нашего ребенка.

— Виктория — это не вариант, конечно, — сказал Мэл.

Мы уже несколько недель говорили об этом, и всякий раз разговор шел по кругу.

— Ну, не знаю. Комбинация двух вакеновских генов… Получился бы очень милый ребенок.

— Прекрати. Это слишком отвратительно, чтобы шутить о таком.

— Мэри скажет мне, что я проклята и сама заслужила это. Я ни за что не обращусь к ней с такой просьбой.

— А как насчет твоей двоюродной сестры, Паулы? Она была подружкой на нашей свадьбе, и у нее уже двое детей.

На самом деле мне не очень-то нравилась Паула. Я попросила ее быть подружкой на свадьбе, потому что ее мама была сестрой моей мамы, и однажды я жила у них некоторое время, и вообще… от меня этого ожидали.

— Да, может быть, — уклончиво протянула я.

— Может, твоя подруга Кэрол? Или Рут? Или Дайана?

— Мы не настолько близкие друзья.

Конечно, был кое-кто еще, но во всех наших разговорах это имя не всплывало. Я не называла его, потому что Мэл не называл. И это немного удивляло меня. Не знаю почему.

Мы помолчали. Обычно после этого следовала фраза: «Нам и правда следует завести побольше знакомых».

— Мы могли бы заплатить кому-то. Отправить заявку в одно из таких агентств, — предложил Мэл.

— Да, — без особого энтузиазма отозвалась я. — Кроме того, сколько это будет стоить, мне кажется, это не то же самое, что в случае с кем-то из своих. Я знаю, что вначале нужно познакомиться с суррогатной матерью, подружиться с ней и все такое… Думаю, мне нужен кто-то, с кем можно видеться хоть каждый день. Забежать к ней в гости, посидеть с ней. Стать частью ее повседневной жизни, а не просто встречаться с ней, когда она будет проходить обследование плода. Ты понимаешь, о чем я? Подруга позволила бы мне поступить так, но девушка, с которой я общаюсь только с целью получить рожденного ею ребенка, не позволит мне вторгаться в ее жизнь.

— Если мы будем искать человека через агентство, то могли бы изложить наши предпочтения в заявке.

— Думаю, да, — ответила я.

Обычно в этот момент Мэл принимался говорить об усыновлении, и мне приходилось объяснять, почему я этого не хочу.

— Нова, — сказал он.

— Нова, — повторила я.

— Она наша подруга, она позволит нам оставаться рядом с ней, да и ребенок будет очень красивым.

— Красивым мулатом.

— Да, и что?

Он действительно не видел в этом проблемы.

— Я знаю, Мэл, в твоем замечательном политкорректном мире, раскрашенном во все цвета радуги, подобные вещи не имеют значения, но у нас, на планете Земля, они важны. Люди посмотрят на ребенка и поймут, что он не мой.

Мэл помолчал, обдумывая мои слова.

— И что?

— И что? Мэл, ребенок будет чувствовать себя не таким, как все, на наших семейных праздниках, на улице, в парке… Ребенок всегда будет выделяться. Люди будут замечать это. Они будут сплетничать.

— Какое тебе дело до того, что подумают другие люди? — спросил он.

Мэл мог задать этот вопрос, так как у него было достаточно уверенности в себе, чтобы не обращать внимания на других. У него было достаточно сил, чтобы противостоять тем, кто говорил что-то о нем или его близких. У меня таких сил не было.

— Не знаю, но мне есть дело.

Съехав от родителей, я заново отстроила свою репутацию. Я стала человеком, о котором не говорят. Я слилась с толпой. А мой ребенок… Он не сможет слиться с толпой.

— Стеф, что-то становится важным, только если ты считаешь это важным. Мы все отличаемся друг от друга, чем-то выделяемся. И это имеет значение, только если мы так думаем.

— Сказал привлекательный белый мужчина, представитель среднего класса. Легко говорить о том, что что-то имеет значение, только если ты считаешь это важным, в то время как сам ты находишься в привилегированной позиции.

— Я из рабочего класса. — Мэл ослепительно улыбнулся. — И я знаю, что что-то имеет значение, только если ты считаешь это важным, потому что люди всегда сплетничали о моей матери. И о том, что мой отец сидел в тюрьме. Меня это беспокоит, только когда Виктория говорит об этом. Когда она упрекает маму в том, что та разрушила ее жизнь. Когда она упрекает меня и Кумалиси в том, что мы отослали ее, потому что не любили. Вот это важно. Это причиняет мне боль. Это важно, потому что мне есть дело до того, что думает моя сестра. Да, иногда я дрался в школе из-за того, что другие ребята говорили о моей семье, но когда я вырос, то понял, что это неважно. Пусть говорят что хотят. И если кому-то что-то не нравится, то пошли они! Это их проблема. Не моя. Если кому-то не нравится, что мой ребенок мулат, то пусть убираются прочь из моей жизни. Ну их!

— Я не могу так думать. Я не такая, как ты.

— Ладно. — Мэл откинулся на спинку кресла. — Допустим, я был женат на женщине из Индии. У нас родился ребенок. Потом мы развелись. Она получила опеку над ребенком. Мы с тобой поженились. А потом она решает отправиться в кругосветное путешествие и оставляет ребенка со мной. С нами. И что, ты отказалась бы присмотреть за крохой, потому что он отличается от других?

— Конечно нет, но это же другое дело.

— Да. Потому что ты не держала этого малыша на руках с того самого дня, как он родился. Ты не чувствовала, как он растет в твоем теле. Ты не полюбила его в тот самый момент, когда он был зачат.

Когда Мэл так говорил, это казалось возможным.

Наш малыш.

— Нова, — сказала я.

— Она — та, кто нам нужен.

— Если она так идеально подходит нам, почему ты не говорил о ней раньше?

— Потому что ты не говорила.

— Я не говорила, потому что ты не говорил.

— Ты не говорила, потому что иногда тебе кажется, что мы с ней слишком близки.

— Только иногда.

— Честный ответ.

— Мне нужно подумать об этом.

Я думала три недели, мы не раз обсуждали эту возможность, и наконец все свелось к одному. К одному человеку. К Нове.

Глава 17

— Мы обе знаем, что ты мне не понравилась, когда мы познакомились, — сказала Стефани.

Стефани собиралась меня о чем-то попросить, это точно. Она использовала классический ход, который обычно применяется для того, чтобы убедить собеседника выполнить какую-то твою просьбу. Она открыла все карты. Или сделала вид, что открыла. Стефани пыталась манипулировать мной — на случай, если я до сих пор винила ее в том, как она относилась ко мне до нашей встречи. Признавая, что я ей не нравилась, она говорила мне, что ей стыдно за это, поэтому ей сложнее, чем мне. И ее чувства по этому поводу глубже моих. Ей стыдно, мне не следует винить ее в чем бы то ни было, а значит, мы можем «двигаться вперед», начать все заново. И это «новое начало» предполагает, что я выполню какую-то ее просьбу.