Тайна Вселенской Реликвии - Владимир Маталасов

– Эй, малыш! – донеслось откуда-то до Кузиного слуха, словно из-за ватной завесы. – Привет местным обывателям!

Кузя, словно очнувшись от забытья, посмотрел в сторону, откуда доносились приветствия. Развалившись в небрежной, независимой позе барина, посреди длинной, широкой скамейки раскинулся Пашка-Дантист в окружении двух своих приятелей и лениво полузгивал семечки, устилая всё пространство вокруг себя подсолнечной шелухой. Малышев в нерешительности остановился.

– Присоединяйся! – пригласил Пашка дружелюбно. – Не побрезгуй нашим обществом.

– Ну надо же как не вовремя, – с досадой подумалось Кузе. Но отказываться было неловко.

Он подошёл к компании, но здороваться не стал.

– Угощайся! – Пашка протянул бумажный кулёк с жареными семечками.

– Спасибо, не хочется, в горле за последнее время что-то першит.

– Ну, тогда присаживайся. Как-никак – свои! – подобострастно предложил Пашка, и тростью, с которой он теперь не расставался с памятной всем поры, слегка осадил распластавшегося по левую сторону от своего шефа Мишку-Клаксона, и добавил в его сторону: – А-ну, подвинься! Место надо уступать гостям, плебей!

– Давненько не виделись, – вновь обратился он к Малышеву, когда тот опустился рядом с ним на скамейку. – А я вот теперь с третьей ногой шмаляю, – указал он глазами на трость. – Да хрен с ним: что было, то быльём поросло. Кто старое помянет, тому глаз вон! Мы же с тобой интеллигентные, порядочные люди. Правильно я говорю?

– Без всяких сомнений. Порядочным человеком родиться никогда не поздно, – двусмысленно ответил Малышев.

Пашке, покорно проглотившему пилюлю, пришлось закусить удила и улыбнуться. Только улыбка эта была улыбкой человека, шагающего по раскалённым углям

– Променаж, значит, совершаем, так сказать – вечерний моцион? – осведомился он, скрывая раздражение. – Чем заниматься изволим? Какова «политика» на сегодня?

– Политика? – немного поразмыслив, переспросил Кузя. – Да что политика! Политика, Паша, производное нашей культуры! – Он многозначительно обвёл взглядом обширное покрывало из шелухи, устилавшее землю вокруг скамейки.

– Да-а, пальца тебе в рот не клади-и-и! – Пашка, будучи неглупым, проницательным парнем, сразу же оценил взгляд и намёк своего оппонента. – Клаксон!.. А ну-ка быстренько метёлку в руки, и чтоб как зеркало блестело…

– А почему это – я? – попытался было воспротивиться тот – Ты же и насорил…

– Ну! Кому говорю? – не дав тому договорить, тихо, с угрозой в голосе рявкнул Пашка, хватаясь за трость.

Мишку, как ветром сдуло со скамейки и унесло в сторону одного из павильонов, откуда он приволокся с какой-то общипанной метлой и ржавым, металлическим совком для мусора. Молча управившись с работой, он, недовольно пыхтя, уселся рядом с Кузей.

– А ты что всё молчишь, Интеллигент? – улыбаясь, по свойски поддал Пашка локтём под рёбра правого соседа. – Сказать нечего?

– Уж больно хитрый твой новый знакомый, – с ревнивой ноткой в голосе ответил тот, глянув в Кузину сторону с затаённой завистью и злобой.

– А что так?

– А то, что заставляет он тебя расстилаться перед собой ковриком.

Такой грубой выходки со стороны своего младшего компаньона Пашка ну никак не ожидал и поэтому от удивления даже разинул рот, однако сдержался.

– Где только тебя такому учили, Жорик? Ты – грубиян! У тебя крыша, видать, поехала… К чему такая невоспитанность? – Рот Пашки был растянут в улыбке удава. – Если уж кто хитрый, так это не он, а ты. А хитрый – это ещё не значит, что умный: и дурак дремучий может быть хитрым. А вот Малыш – умный, не чета тебе…

Кузе уже начинали надоедать словесные перепалки своих невольных собеседников. Он понимал: или в их стане очередной, временный разлад, или же Пашка просто решил поиграть в демократию. Но зачем, спрашивается? Делать им что ли нечего?

– Закурим, приятель? – Пашка вытянул из кармана брюк помятую пачку «Примы» и протянул Кузе.

– Он же такие не курит, шеф, – с ухмылкой поспешил напомнить Мишка. – Ему ведь «Ма-а-арльборо» подавай. Ты что, не помнишь? Он ещё в тот раз сообщил…

– Ну вот и сходи, купи в таком разе, – повелительно произнёс Пашка, небрежным движением руки вытаскивая из бокового кармана рубашки помятую пятидесятирублёвую купюру, и добавил, узрев как сморщился тот: – Нечего складываться гармошкой-то, сам напросился: язык мой – палач мой. Да прихвати с собой что-нибудь эдакое бодряще-веселящее, а то что-то уж больно скучно тут с вами. Ну, двигай.

– За что он его так? – невольно подумалось Кузе, и ему стало как-то жалко Мишку.

Тот в скором времени вернулся, довольный, с бутылкой в руках, завёрнутой в газету, и с пачкой «Марльборо».

– Подпольные, наверное, – прикурив от Пашкиной зажигалки и закашлявшись с непривычки, выдавил из себя Малышев. – Крепкие уж больно что-то.

– А ты привыкай, – криво усмехнулся Пашка. – У нас теперь на дворе перестройка заодно с ускорением.

Кузя сидел, откинувшись на спинку скамейки и неумело попыхивал сигаретой, с необычайной осторожностью производя неглубокие затяжки.

– И не стыдно тебе, мальчик? – послышался женский голос: перед компанией остановилась давно уже немолодая, супружеская чета. – В такие-то годы!.. Знали бы родители!..

Братва приутихла, с интересом выжидая, что ответит Кузя.

– Они знают, тётенька, – словно не своим голосом ответил Малышев, – знают! Они у меня понятливые.

Женщина, склонив набок голову, с сожалением и укором, пристально посмотрела на Кузю: больше она ничего не сказала.

– Пойдём, Лёша! – вздохнув и горько улыбнувшись, обратилась она к мужу, и супружеская пара продолжила свой путь.

А Малышеву стало жутко стыдно за свою дерзость и обидно за стариков.

– Молодец, Малыш! – похвалил Пашка. – Культурно, вежливо отшил ты этих старых пней. Учитесь дипломатии, орлы! – бросил он в сторону своих напарников.

Кузя, будто вспомнив о чём-то, приподнялся со скамейки, обводя взглядом окрестности набережной. Он пристально посмотрел куда-то вдоль по течению реки, потом в сторону Стручковского парка, и вновь опустился на скамейку.

– И чего только они медлят? – неотступной мыслью сверлило в его голове.

– Кого это ты там высматриваешь? – насторожился Пашка. – Своих что ли?

– Ага, их самых. Задерживаются что-то, проказники.

– Ну, и нам скоро пора двигать отсюда, – немного погодя заявил Пашка, невольно заёрзав на скамейке: его ничуть не прельщала перспектива получить удовольствие от встречи со своим грозным соперником и кровным обидчиком.

А набережная жила своей жизнью. Отовсюду неслись оживлённые голоса, слышалась весёлая речь и смех. Из беседки доносились звуки какого-то кавалергардского марша петровских времён.

Однако, скоро в стане «крутых парней» почувствовалось некоторое оживление.

– О-о-ой, о-о-ой! – паясничая, с нескрываемой иронией в голосе, прогундосил Клаксон. – Ты только глянь, шеф! А вот, кажись, и наш бычок-производитель тащится со своей тёлкой-раскладушкой.

Малышев тоже посмотрел в сторону, куда были устремлены взоры честной гоп-стоп компании. Метрах в пятидесяти маячили приметные фигуры Шишкина и Ставицкой. Гришка, словно павлин распушивший хвост, с претензией на светскую вульгарность, шествовал поручь со своей подругой, совершенствовавшей очередной кокетливый эпатаж.

– Ишь, а гарцует-то, как гарцует! – подал свой голос Жора-Интеллигент, – словно жеребец.

Клара, привлекая внимание то и дело оборачивающейся вслед ей публики своим горделивым, невозмутимым видом, шла вся в белом. Её довольно-таки красивое и очень смуглое, загорелое лицо выгодно контрастировало на фоне белоснежного, длинного до пят платья с двойным передним разрезом, и долгополой, белой шляпки. В одной руке она держала красивый китайский веер, томно обмахиваясь им, а в другой – мороженое с накладными вафлями, мило облизывая его по краям. Гришка, в такого же цвета брюках и ковбойке, по-хозяйски заложив руки за спину, то следовал со своей спутницей «ноздря в ноздрю», как говорят на скачках, то оказывался на добрых полкорпуса впереди.

– А Клархен-то: не Клархен, а прям – парусное судно! – с ехидной усмешкой подметил Интеллигент. – Да ещё и при какой шляпе: «а ля аэроплан».

– И походка у неё, что «дунайские волны». Хе-хе! – мелко, тонким голосом рассмеялся, что прострочил, Клаксон, оставшись чрезвычайно довольным от своей «острой» шутки.

– Э-эй, Каливаш! – снисходительно окликнул Пашка приятеля, когда парочка почти что поравнялась с чертой, пересекавшей месторасположение компании.

Те словно и не слышали призыва-оклика, продолжая праздное шествие.

– Каливаш! – уже настойчиво, с жёсткой интонацией в голосе, повторил Пашка.

Шишкин, словно невзначай, оглянулся в сторону, откуда исходил призыв, и изобразил на своём лице нечто подобное неподдельному, радостному изумлению.