Глаз ведьмы - Василий Веденеев

— Кого вы имеете в виду: майора или Серова?

— Оба хороши. Надеюсь, встанут.

— Да, будем надеяться, — принимаясь за закуски, согласился «Чичиков». И предупредил: — Суп подадут в конце, у них такой обычай. Кушайте.

Пища оказалась острой, обильно сдобренной непривычными специями и пряностями. Она разжигала аппетит и пробудила у Трофимыча желание выпить — грех без рюмки при такой богатой и острой закуске, но обстоятельства диктовали необходимость воздержания. Что же, придется запечатать себя, как джинна в бутылке, и терпеть.

— Что-нибудь уже нашли? — осведомился Павел Иванович.

— Так, обрывки проводов, радиодетали, — безошибочно поняв, что тот хочет услышать, ответил Мякишев. — А ведь я предупреждал, чтобы не совались в эту квартиру.

— Почему? — заинтересованно посмотрел на него «Чичиков».

— Так, — Трофимыч почесал загорелую плешь. — Интуиция.

— У вас гигантский опыт, — не то с уважением, не то со скрытой издевкой сказал Павел Иванович, сохраняя самое невозмутимое выражение лица. — Видимо, Серов надолго теперь застрянет в руках медиков, а то и вообще не сможет вернуться к исполнению своих обязанностей. Поэтому, дорогой Александр Трофимович, нужно подумать о назначении Пылаева начальником отдела. Готовьте бумаги, скоро они пригодятся.

Столик стоял у стены, но не был придвинут к ней вплотную. И, спрятав за ним руку, «Чичиков» передал Мякишеву плотный конверт, который тот незаметно убрал в карман.

«Ну что, Саша, — мысленно обратился он сам к себе. — Получил тридцать серебреников? А они начинают Аркашку двигать, уже из заместителей в начальники отдела. Без году неделя в сыске, а поди же ты, руководителем будет, мать его! Так, глядишь, мальчик и на мое место рот разинет, а добренькие дяди его подсадят? Не зря, стало быть, я это подозревал? Неужели они специально убрали Серегу? И как мне попридержать Аркашку?»

— Торопиться не нужно, — занимаясь пельменями, приговаривал Павел Иванович, — но и забывать о моей просьбе не следует.

Мякишеву захотелось взять со стола графин с соком и обрушить его на затылок старого знакомого, чтобы тот ткнулся мордой в миску, разрисованную голубыми извивающимися драконами, а кровь из разбитой головы смешалась с темным соевым соусом. А потом выбить из-под него стул и безжалостно врезать ногой по почкам — как все сыщики, Трофимыч умел драться и мог избить противника с изощренной жестокостью. Однако, смиряя возникшие желания, он крепко сцепил руки и проговорил сквозь зубы:

— Я не забуду.

Наверное, это прозвучало весьма двусмысленно, а может быть, помимо желания Мякишева, даже с угрожающим оттенком, поскольку Павел Иванович вдруг поднял голову и с некоторым недоумением посмотрел на него. И Трофимыч поспешил улыбнуться, сглаживая возникшую неловкую паузу.

Суп он есть не стал, хотя варево оказалось неплохим на вкус. До супа ли сейчас, когда голова раскалывалась от думок, как повесить клятому Аркашке гири на ноги?! Но пока ты вынужден выполнять, что прикажут, и, упаси Бог, ослушаться! Значит, думай Трофимыч, думай, как всех перехитрить, обвести вокруг пальца и остаться на коне. Пусть тебя некоторые считают недалеким любителем заглянуть на донышко бутылки, пусть держат за кондового мента, а ты им и преподнесешь сюрпризик!

— Суп не понравился? — отметил «Чичиков». — Конечно, к азиатской кухне нужно привыкнуть, но в ней есть свои прелести, каких не найти ни в одной из европейских… Чай выпьете? А вот и печенье с предсказаниями.

Он с улыбкой подал Мякишеву круглый шарик из обжаренного теста, и, суеверный, как все люди опасных профессий, Трофимыч загадал — что здесь написано, то и сбудется!

— Благодарю.

Он, по примеру Павла Ивановича, налил чая в пиалу и разломил печенье. Вытянул бумажную ленточку и прочел четко отпечатанный на промасленной бумажке текст: «Ваши паруса надувает ветер перемен. Умело управляйте ими».

«Ветер перемен? Это точно!» — усмехнулся Александр Трофимович.

— Что вы вытащили? — спросил «Чичиков».

— Это глубоко личное, — загадочно улыбнулся Мякишев и, как чашу с вином, поднял пиалу с чаем.

К удивлению Серова, неделя в реанимационном боксе пролетела незаметно — то брали кровь, то приезжала дребезжащая тележка с аппаратом для снятия кардиограмм, то обход врачей, а к вечеру молоденькие сестрички непременно заглядывали в «стек лянную клетку» — как окрестил свое временное место пребывания Сергей, — чтобы поболтать с молодым симпатичным пациентом, рассказывавшим занимательные истории.

Начальник отделения тоже не оставлял своим вниманием, и благодаря его усилиям, а также заботе остального медперсонала Серов вскоре почувствовал себя значительно лучше: лекарства и могучий организм неуклонно делали свое дело. Постепенно прекратились мучительные головные боли, возникавшие при малейшей попытке вспомнить, что предшествовало «стеклянной клетке», меньше стали трястись руки и ноги, когда он садился или приподнимался, появился аппетит, и подполковник поверил в выздоровление.

— Так, так держать! — осматривая его, приговаривал Валерий Николаевич и снисходительно похлопывал по крепкому плечу. — Главное, сила есть!

Кто не знает продолжения знаменитой поговорки, но Серов промолчал, не желая отвечать колкостью на замаскированную насмешку. Он приметил, что начальник отделения вообще по характеру мужичок вредный, занозистый и любит цепляться: есть такие, которых хлебом не корми, а дай сунуться куда не следует. Пусть им даже сопатку разобьют, но они, утирая красные сопли, все равно станут собачиться и язвить. Видно, предки у Никишина бродили по Руси скоморохами и в генах передали потомкам неистребимую любовь к «красному словцу», цепляющему за печенки и заставляющему публику выходить из себя.

— Да, сила есть, — Валерий Николаевич решил смягчить допущенную бестактность. — Кости целы, мясо нарастет. Поднимемся, Сергей Иванович!

В принципе подполковник, наверное, хороший человек, приятный в общении — вон как медперсонал к нему липнет, — но Никишин заранее невзлюбил его, как только услышал о нем по телефону. Невзлюбил за то, что чуть было не взял из-за него на душу смертный грех. Хорошо, сейчас обошлось, а дальше как? Эта мысль мучила Валерия Николаевича, изводила до осатанения, и он бесился, не зная, к кому и как придраться.

Зато у Сергея с головными болями ушла и непроницаемая темнота, застилавшая память. Словно начала потихоньку приподниматься завеса, скрывавшая прошлое. Нет, Серов прекрасно помнил, кто он и откуда, помнил родителей, родных и знакомых, номера телефонов и даже номер своего пистолета. Помнил все, кроме того, что произошло накануне трагедии, приведшей его на госпитальную койку.

Первое воспоминание, прорвавшееся сквозь туман, показалось ему странным и нереальным — он стоял в чужой кухне, а у его ног, прикованный браслетом наручника к трубе парового отопления, скорчился мокрый и грязный Лев Маркович Зайденберг. А сам Сергей почему-то был в бронежилете, каске, с автоматом и даже в противогазе!

Наверное, это все же не воспоминание, а рожденный в мозгу образ: после убийства Лолы стало ясно, что Зайденберг где-то поблизости, а не слинял за границу, и слишком сильно хотелось достать его и задержать. Вот он и привиделся в таком странном обличье. Как иначе объяснить?

Но возвращавшаяся память упрямо подкидывала одну картинку за другой, и Серов старался увязать их между собой, постоянно прислушиваясь к внутренним ощущениям — не шевельнется ли в мозгах приступ тошнотворной боли? Кажется, нет, тогда нужно рисковать и идти все дальше и дальше, выстраивая в логическую цепочку всплывающие воспоминания. Не ждать же в конце концов, когда ему соизволят раскрыть глаза добренькие медики? Да и знают ли они сами все до мелочей? Откуда им, ведь они не были там, где его положили на носилки и сунули в открытый люк санитарной машины. Это он там был, он все видел, он обязан вспомнить все, каждую деталь: жест, взгляд, шорох…

В один из вечеров он вдруг ясно вспомнил, как поднимался по обшарпанной лестнице старого дома рядом со знакомым майором из спецотряда. На площадке у двери квартиры возились подрывники, и молоденький боец с болтавшимся на груди противогазом изготовился стрелять из гранатомета.

В палате было почти совсем темно, свет давно погасили, только в коридоре тускло светился ночник на столе медсестры, и Серов мог очень живо представить картины из прошлого, лежа с открытыми глазами и глядя в потолок. И прошлое поплыло перед ним, как на экране.

Вспышки автоматных очередей из мрачного провала прихожей, где клубилась пыль и плавали белесые космы слезоточивого газа. Уже знакомая по первому воспоминанию кухня, и опять он увидел там прикованного к трубе наручником Зайденберга. И еще какие-то люди рядом, а потом он тянет Леву к столу и вдруг на них обрушивается непонятная чудовищная сила.