Кологривский волок - Юрий Бородкин

— Да-а… А в армию нынче пойдешь, — напомнил майор. — Погуляй последнее лето и жди повестку.

— К Якову Ивановичу по какому делу хотели? — спросил отец.

— Ружье починить. Коля, дай-ка сюда!

Шофер подал двуствольную централку.

— Цены ему нет: ложа удобная, бьет резко, кучно — ворошиловский заказ, Бойки сносились, начали давать осечки, и выбрасыватель проскальзывает иной раз.

— Не смогу, — отказался отец.

С достоинством мастерового человека Серега прикурил от каленой еще поковки и, переломив централку, внимательно осмотрел выбрасыватель и бойки, пощелкал курками. Починить такое ружье — это поинтересней, чем точить нож к косилке, тут придется поизобретать. Сами детали крохотные, требуют точности.

— Может, попробуем сделать? В крайнем случае эти же бойки аккуратненько подклеплем. Оставляйте ружье, — попросил Серега.

Майор, наверно, пожалел, что затеял этот разговор. Словно прощаясь с дорогой для себя вещью, погладил насечку на узком цевье и вопросительно взглянул на отца:

— Ну что, рискнем?

— Рискнем, товарищ майор.

— Но смотри, рекрут, не подведи! — насмешливо погрозил военком Сереге. — Недельки через две заеду. Желаю удачи! — добавил, как тогда в военкомате.

Юркий, приземистый «виллис» выехал на савинскую дорогу и, оставив пыльный хвост, скрылся за верхотинкой.

— Ну что, напросился? Поломаешь голову над этим самопалом. И запомни: вперед батьки не забегай, — упрекнул отец, неуклюже перекидывая через высокий порог ходулю. — Хватит на сегодня, запирай.

— Пойдем, папа, к реке, — позвал Серега. — Я помогу.

— Круто подыматься, и так намял ногу с непривычки. Ты ступай, а я покурю здесь.

На ходу стаскивая липкую рубашку, испытывая мальчишеское нетерпение, Серега пустился вниз под угор и, скрывшись в черемушнике, совсем дал волю прорывавшемуся озорству, зачикилял с ноги на ногу вприпрыжку. Редкими были минуты полной свободы в его давно уже взрослой жизни.

Он любил нырять с крутой осыпи, утыканной гнездами ласточек: берег тут высокий, и глубина в Шумилихе надежная. И сейчас, наспех бросив на ивняк одежу, чтобы проветрилась, нагишом с разбегу бултыхнулся в темный, как бы маслянисто-вязкий омут. Тело сжало холодом глубины. Он долго шел ныром, с открытыми глазами, ослепленный желтым светом, растворенным в воде, и, когда застучало в висках, рванулся вверх — к воздуху, к солнцу.

Отфыркиваясь и смахивая с лица прилипшие волосы, выплыл на середину. Течение здесь совсем незаметное, легко держаться на воде, перевернувшись на спину. Огляделся, нет ли кого поблизости. Только ласточки с заботливым щебетанием чертили низко над омутом, исчезая в черных пробоинах многочисленных гнезд, да высоко у кузницы, против вечернего солнышка, сидел, будто на срубе колодца, на колесном станке отец. Неестественно резко белела вытянутая в сторону ходуля, не отпускавшая его к реке. Больно стало за отца: сколько дней прошло, а он нигде не бывал дальше кузницы — точно на привязи. Посмотрел бы да послушал, как гуляют в омуте голавли, рубят хвостами спокойную воду. Жаль, посрезал Ленька все крючки с переметов: отец любил ставить их на ночь.

Не выходя из воды, Серега встал на отмели, где впадает быстрина, примочил назад волосы. Тело больше не чувствовало холода, и усталость будто смыло. Бородатые водоросли шелковисто ластились к ногам. Смотришь на эту яркую подводную зелень, и всегда чудится спрятавшаяся рыба.

На берегу появился Витька Морошкин, помахал над головой книжкой:

— Серега, привет! Водичка теплая?

— Мировая! Ныряй!

— Не-е, я уже купался.

Серега поплыл обратно, гоня грудью ровную волну. Солнце качалось перед ним, дробилось на осколки и обтекало со сторон, вытягиваясь золотыми лезвиями.

Взбежал на обрыв и обрызгал Витьку водой. Тот смирно загородился ладонью.

— Учебник замочишь.

— К экзаменам готовишься?

— Физику зубрю.

— Значит, в строительный надумал? Ты сдашь, — заверил Серега друга. — Много ли сейчас ребят с десятилеткой? Будешь инженером, построй колхозную электростанцию вот здесь. А что? В других-то местах строят, или у нас река хуже?

— Брось шутить. В такую жару ничего не запоминается. Посмотри, у меня спина не сгорела?

Майка у Витьки белая, а тело все красное, будто ошпаренное. Каждое лето он пытается загорать, но загар к нему не пристает, и всякий раз кожа чулком сползает со спины.

— Волдырей еще нет, но ночью спать не будешь. Зойку-то провожал вчера?

— Нет.

— Говорю тебе, займись.

— Займись сам.

— У меня другой интерес, — лукаво подмигнул Серега. — Сегодня кино, заходи за мной.

— Ладно.

Они набили рты зеленой, оскоминно-кислой смородиной и вышли на тропинку. Витька побежал домой надевать рубашку, а Серега побрел вдоль берега.

Вечерело. Резче запахло крапивой. В успокоившемся омуте, словно бабы вальками, шлепали голавли. Мелкие лягушата стрекали в траве. Деревня, заслонившая солнце, была похожа на черную икону в жарко пылающем золотистом окладе. На середине Каменного брода, подобно избушке без окон, без дверей, беспризорно стояла мельница. Перед ней — узкие лавы с пестрым березовым поручнем. Не хватало только колдовского клубка под ногами. Наверно, он увел бы за реку, в бор, где таятся до поры до времени дива дивные. Когда в детстве приходилось слушать или читать сказки, Сереге представлялись свои шумилинские места. Да и сочиняли-то их, должно быть, речистые старики баешники, вроде покойного Осипа.

От деревни скатилась Лапка, подплетая ноги, взлаяла просто так, как бы забавляясь. «Гав-ав-а-а-а!» — сворой откликнулся лес. Отец, видно, только что ушел домой, еще пахло около кузницы махоркой. Там, где он сидел, дырок понамято в угольно-серебристой земле. Все в этот вечер неизъяснимо тревожило Серегу, все воспринимал он почти осязаемо, в каком-то чутком соединении грусти и радости.

12

Как случилось, что после концерта районной самодеятельности Серега и Танька Корепанова первыми вышли на улицу и просмотрели своих шумилинских? Он-то стоял спиной к дверям, а Танька несколько раз вытягивалась на цыпочках и притворно беспокоилась:

— Где же девчонки? Неужели прошли?

— Без них знаем дорогу, — сказал Серега.

— Витьку тоже не видел?

— Нет. А он с девчонками заместо пастуха. Ильинская, изба-читальня устроена в бывшем доме дьячка. Летнюю церковь занимает МТС, в зимней зерносклад. В Шумилине идти как раз мимо нее.

— Ты был в церкви?

— Сколько раз! Пришлось поразгружать мешки.

— Чего там?

— Ничего. Веялка посредине, да слой пыли на иконостасе в два пальца.

— А на колокольню сейчас забрался бы на спор?

— Без всякого спору заберусь. Постой минуточку, я тебе оттуда крикну.

Серега проворно взбежал по широкой лестнице, белая рубашка привидением замаячила в черном проеме открытой паперти. Где-то слева в шершавой кирпичной стене должен быть узкий, как ловушка, проход на колокольню. У любого храбреца встряхнется сердце, если холодный камень тесно сожмет со всех сторон. Ночь. Церковь. Кладбище рядом… Всякие мысли лезут в голову.

Но внизу стояла Танька. Ей тоже, видимо, сделалось страшновато одной, и она догнала Серегу, запыхавшись, обрадованно прошептала:

— Я тоже хочу на колокольню!

Он крепко сжал ее узкую холодную ладонь и повел за собой по ступеням, щупая темноту свободной рукой.

— Ты пригибайся на всякий случай, тут низко. Руки-то с испугу, что ли, заледенели?

— Не знаю.

— А, черт! — Серега шаркнулся плечом.

— Ты не ругайся.

— Тьма тут египетская.

— Почему египетская?

— Бабка наша так говорит.

— Скоро кончится эта нора?

— Сейчас. Тут поворот должен быть.

Танька и сама цепко держалась за Серегину руку, будто вот-вот могла ступить в пропасть. Сердце толкалось в самом верху груди. Ей уже начало казаться, что каменному ходу нет конца, страх иголками подтыкал в спину, и, преодолевая его, она старалась разговаривать, чтобы слышать голос Сереги. Но вот впереди забрезжило, кирпичная теснота расступилась, и с высоты в колокольню упал мутный свет ночного неба. И сердце опустилось на место. Дальше было проще: каждая ступенька винтовой деревянной лестницы приближала к скупому, желанному свету. Наконец — площадка, обнесенная чугунными перилами, теплый березовый воздух в лицо. Словно из подземелья вырвались.

Не разнимая рук, встали возле перил. Танькины пальцы, приняв тепло от Серегиной ладони, уже не были холодными. Этот преодоленный страх, это ощущение высоты, недостигаемого уединения требовали какого-то освобождения души, необыкновенных чувств и очень нужных, запоминающихся на всю жизнь слов. Даже сейчас, в темноте, угадывалась широта пространства, едва обозначенная потухшей зарей. Редкие огни деревень прокалывали ночь. Словно уснувшее туманное озеро, покоилось в черных берегах перелеска ближнее ржаное поле. Голоса девчонок тонули в нем.