Танцы с королями - Розалинда Лейкер

Людовик кивнул в тот момент, когда с него снимали кушак. Он уже привык, что с утра до ночи все осаждали его просьбами. Один домогался продвижения по службе или оказывал протекцию какому-нибудь родственнику, другой просил снять с него налог, взимаемый Кольбером.

— Подойдите ближе, мсье Руссо. О чем вы хотите меня попросить?

Огюстен стал громким и внятным голосом излагать суть своего прошения. Присутствовавшие подумали, что из него наверняка бы вышел хороший адвокат, поскольку он говорил очень убедительно и логично. В то время как Людовик бесстрастно слушал, его продолжали почтительно раздевать, готовя ко сну. Набрякшие, низко опущенные веки помогали скрывать истинные мысли. В тускло поблескивающих глазах нельзя было прочитать ту неумолимую ненависть, которую он испытывал к существу, грубо оскорбившему его сегодня. Когда его полностью раздели, он кивнул герцогу, державшему ночную рубашку. Честь подавать этот предмет туалета всегда принадлежала лицу, обладавшему наивысшим титулом среди всех, кто присутствовал в спальне. Рубашку аккуратно надели через голову короля и завязали шелковые шнурки, после чего он ледяным взглядом посмотрел сквозь Огюстена, словно тот был пустым местом, и вымолвил:

— Ваша просьба не может быть удовлетворена, мсье Руссо.

Это означало полный крах всех надежд Огюстена помочь несчастной женщине и ее дочери. Людовик выслушал его и вынес свой вердикт, сделав это, как всегда, в вежливой форме, однако только слепой не заметил бы, что королю не понравился характер петиции. Всем остальным была глубоко безразлична судьба жалкой, невежественной крестьянки. Степенно выходя по очереди вперед, они низко кланялись королю и излагали свои просьбы. Ни один из них не встретил отказа, что еще больше расстроило Огюстена.

Будучи самым младшим по рангу среди присутствовавших придворных, он должен был первым покинуть королевскую спальню, пятясь спиной к двери и кланяясь. Находиться в ней было столь почетно, что наиболее титулованная знать оставалась там дольше всех вместо того, чтобы, как было заведено при других европейских домах, выйти оттуда первой. Переступив порог, Огюстен понял, что у него остался лишь один-единственный путь — подкупить начальника конвоя, который повезет Жанну Дремонт в Пиньероль, и тогда наказание будет чисто формальным: женщина получит один-два удара розгами, и на этом все кончится. Что касается ее освобождения из тюрьмы, то здесь все обстояло гораздо сложнее. Ей придется отбывать наказание до какого-нибудь особого случая — выигранной битвы или свадьбы одного из принцев королевской крови, когда король объявлял амнистию некоторым преступникам, не представлявшим опасности.

Камердинер Огюстена разбудил своего хозяина незадолго до рассвета, как тот и приказывал накануне. Огюстен спешил и решил пренебречь утренним туалетом. Одевшись, он тут же покинул свою комнату, которая располагалась в огромном новом крыле, построенном специально для размещения придворных. Это крыло поражало своими размерами и само по себе могло считаться дворцом в любой другой стране. Повсюду сновали полотеры и уборщицы, которые обычно оставались не замеченными никем, кроме другой дворцовой челяди, также вынужденной подниматься спозаранку. На долю некоторых из них выпадали специфические и не совсем приятные обязанности.

Дело было в том, что хотя туалетов вполне хватало, располагались они на значительном удалении от этого крыла, выходившего фасадом на королевскую площадь. Учитывая грандиозные размеры дворца, добраться до них не всегда представлялось возможным. Разумеется, те, кто жил здесь постоянно, обладали преимуществом, поскольку всегда могли забежать в свою комнату и воспользоваться ночным горшком. Однако гостям дворца подчас приходилось нелегко. В критический момент эти бедняги, как правило, искали местечко поукромнее, где-нибудь в пустынном, полутемном коридоре или на лестнице. Иногда они устраивались даже в оконных нишах, предоставляя случайным прохожим сомнительное удовольствие обозревать снизу их голые ягодицы. В результате такой недоработки архитекторов люди мочились, опорожняли желудки и извергали содержимое кишечников прямо в здании. Тот же, кто находился под воздействием алкоголя, вообще не обращал внимания ни на кого и ни на что и справляли нужду даже на глазах у проходящих дам. Однако благодаря усилиям уборщиц наутро дворец вновь блистал чистотой. Чтобы оценить по-настоящему их труд, необходимо добавить, что за день на полу скапливались пыль, грязь и комки глины, принесенные тысячами подошв, и все это тоже нужно было подмести и убрать.

В данный момент уборка была в полном разгаре, и в коридорах еще стоял резкий запах человеческих испражнений и рвотных масс. Огюстену оставалось пройти еще по двум коридорам и спуститься с трех лестниц, и тут ему не повезло. Там, где коридор делал поворот под прямым углом, от противоположной стены падала тень, и, не разобрав ничего в потемках, Огюстен с ходу наступил прямо на кучу фекалий, которая, противно чавкая, расползлась у него под сапогом. Он поскользнулся и, отчаянно замахав руками, с трудом удержал равновесие. Зажимая нос надушенным платком, Руссо бегом пустился к выходу, теперь не забывая смотреть под ноги. Выскочив на улицу, он с наслаждением, которого давно не испытывал, втянул свежий утренний воздух. День обещал быть замечательным. Большие каменные плиты, которыми была вымощена Королевская площадь и плац для военных смотров, уже розовели в лучах поднимающегося солнца. Когда Огюстен добрался до двери, в которую накануне в бессильном отчаянии стучалась Маргарита, то обнаружил, что она была открыта, а на улице стояла карета с зарешеченными окнами, предназначенная для перевозки арестантов. Эта часть территории не просматривалась из окон главного корпуса дворца, что подходило Огюстену, ибо случайно брошенный взгляд мог привести к нежелательным пересудам и, возможно, даже повредить тому делу, ради которого он сюда явился в столь ранний час. Кроме денег — для взяток тюремщикам, — Огюстен прихватил с собой кошелек, туго набитый золотыми луидорами, намереваясь передать его Жанне. Ведь деньги в тюрьме могли обеспечить сравнительно спокойное существование. Надзиратели за плату охотно соглашались покупать узникам еду и вино.

Огюстен вошел в кабинет начальника охраны и застал его в тот момент, когда тот, смачно зевая, широко открыл рот. Смущенный начальник поспешно оставил свое «занятие» и, встав со стула, снял шляпу и отвесил учтивый поклон.

— Я хочу повидаться с арестованной вчера Жанной Дремонт! — тоном человека, привыкшего повелевать и не терпящего возражений, произнес Огюстен. — Мне хотелось бы переговорить с ней без свидетелей.