Ежедневник на этот год - Кирилл Берендеев

Никто не видел, конечно, никто не видел, иначе все закончилось бы куда раньше, не длилось бы больше месяца это следствие, - а не прекращено ли оно? - нет, вряд ли, еще пишутся протоколы, а заполненные листы подшиваются в дело, в очередную папку с номером, но вот толку от этого.... Господи, как я надеюсь! Нет возможности описать.

Нет, не могу же я смеяться над судьбой вечно. Она мне не простит и пяти минут глупого самодовольного смеха. Ее яд отравляет медленно, но верно меня, желчь, выделяемая страхом перед завтрашним днем, переполняет меня, постепенно, уверенно, как колодец во время паводка. Чем дольше я знаком с Тамарой Игоревной, чем больше я привязываюсь к ней, к ее дочери, к дому на Березовой, тем невыносимее становится моя неизбывная участь ожидающего. Я не в силах жить и ждать годы. На убийство, насколько мне известно, нет срока давности. Если она увидит меня в наручниках, уводимого, заталкиваемого в "воронок", - нет, я не могу этого допустить. Пускай это случится, если случится, без нее или без меня, как получится. В любом случае, ей будет проще покончить с любыми воспоминаниями обо мне, как она покончила со своим прежним одним взмахом, оказавшись в моих объятиях.

Ныне же ее прошлое все еще рядом с ней, оно со мной, оно поджидает ее в моем лице. Хорошо, что она этого не знает, дай Бог, чтобы и никогда не узнала. А, если узнает... пусть она забудет обо мне так же легко, как и о том, с кем она провела срок в двадцать лет жизни. Наш роман не исчисляется такими величинами.

Есть еще кое-что, то о чем я говорю, является лишь вершиной айсберга, о которой приходится молчать. Молчать, быть может, о том, что в действительности является причиной всех моих поступков и прегрешений, всей моей жизни без малого исключения. Может, потому что все, что я предполагал, с чем сравнивал себя, и свое поведение - все это не выдерживает никакой критики, даже самой поверхностной и незаметной, ибо слаб сам человек. Слаб и безволен, он поступает так, как может поступить, в силу обстоятельств, то есть, сознавая их силу и, потворствуя им, боясь противодействовать. Один из миллионов бросит дерзкий вызов богам, остальные предпочтут молча склонить головы, и ни них падет милость и иссушающая сердечные желания благодать. А тот, кто восстанет, - обретет гнев богов и, значит, не будет забыт или уже никогда.

Я оказался неспособен на это.

Сегодня вечером, часов в пять, я уйду. Тамара Игоревна собирается в театр, вместе с Наташей, как нельзя, кстати, я сошлюсь на головную боль, недомогание, на что угодно. А потом, когда они уедут, вернусь в "Казахстан", - та взятка, что получил администратор, полагаю, еще действует, вещи еще находятся на вверенных им местам, и номер пока не занят другими людьми. Я щедро расплачусь, - мой запас остался в неприкосновенности - и пешком пройду на вокзал, ожидать поезд в восемнадцать тридцать одну. Погода так себе, это мне благоприятствует, значит, народу будет немного, и я окажусь предоставлен своим мыслям всю дорогу до того маленького городка, где мне предстоит сделать пересадку. Иначе до дома мне не доехать, поезда напрямик не ходят. А что до работы кто знает, как-то и в самом деле не хочется думать об этом, в самом деле, Бог с ней, с этой работой. Что-нибудь придумается, если мой шеф не простит четырехдневной отлучки. Не в его характере, но все же.

Я не решил еще, стоит ли оставлять записку Тамаре Игоревне или исчезнуть без следа. Хотя, что я напишу там? чем и как смогу объясниться? Пускай лучше она быстрее забудет обо мне, так будет лучше для нас обоих. А впрочем, ближе к вечеру будет виднее, мне кажется, она поймет то, что я хотел, но не смог ей сказать. Или прочтет между строк или догадается.

Кстати, по межгороду из того маленького населенного пункта, где завершает свой маршрут "кукушка", вполне можно позвонить шефу, заодно все выяснится с моим социальным положением, разберусь со своей дальнейшей судьбой.

А пока мне еще предстоит улыбаться, целовать Тамару Игоревну, говорить о тех пустяках, о которых говорят по обыкновению, все влюбленные, отнекиваться на предложение провести вечер в свете и мечтать, конечно, мечтать о счастливом завтрашнем дне, который, непременно наступит.

Около девяти часов вечера Громушкин подошел к калитке дома номер сорок семь на Березовой улице. Он заглянул за забор: в окнах первого этажа горел свет, верхняя же часть дома была погружена в чернильную мглу.

Он нерешительно нажал на кнопку звонка и, переступив с ноги на ногу, стал ждать ответа. Спустя минуту, если не больше, когда он хотел было нажать на кнопку еще раз, дверь веранды отворилась, к калитке вышла хозяйка дома Тамара Игоревна. Громушкин терпеливо дождался, когда женщина, достаточно его изучившая в дверной глазок, откроет дверь и разглядит пришедшего в неясном лунном свете. В ответ на ее немой вопрос он поздоровался и достал удостоверение.

Только тут он заметил, что лицо женщины в слезах, которые она уже перестала вытирать, а в руке она сжимает скомканный клочок бумаги, который Громушкин поначалу принял за носовой платок.

- Что вам угодно? - с трудом сдерживаясь, спросила Тамара Игоревна, нервно комкая бумажку в руках.

- Вы не будете возражать, если я задам вам всего один вопрос? После этого я тотчас же удалюсь.

- Хорошо, я слушаю, - без колебаний произнесла она.

Громушкин смутился.

- Я хотел бы вам предварительно показать кое-что. Здесь довольно темно, мы не могли бы пройти....

Женщина подняла руку - они по-прежнему разговаривали через порог - и щелкнула невидимым в темноте выключателем. Спустя секунду дорожка к дому осветилась праздничной иллюминацией, разноцветными гирляндами фонариков, укрепленных на кронах деревьев, стоящих по обеим ее сторонам.

- Вам достаточно?

Громушкин некоторое время молча смотрел на неожиданное освещение. Гирлянды начали мигать, вдоль дорожки побежали разноцветные волны, то в одну сторону, то в другую.

- Да, вполне, - торопливо произнес он, видя, что женщина пристально смотрит на него, ожидая ответа. Оперативник достал из кармана фоторобот: бумага становилась то желтой, то зеленой, то синей, то красной, но черно-белый портрет мужчины средних лет все же был достаточно различим.

- Всего один вопрос, - произнес Громушкин, буквально вкладывая в непослушные руки женщины фоторобот. - Мы разыскиваем этого человека по обвинению в убийстве вашего мужа; по нашим сведениям вы встречались с ним. Скажите, когда вы его видели в последний раз?

И впился взглядом в ее лицо. Тамара Игоревна пробормотала что-то, пошатнулась.

- Так когда.... Господи, сударыня, что с вами?

Женщина резко отшатнулась, боком ударившись о ствол близстоящего дерева. Ее рука судорожно взметнулась вверх, ища опоры, зацепилась за проволоку, свисавшую с веток, вцепилась в нее; - сухой электрический треск, и иллюминация погасла.