Последний архив - Андрей Петров (petrov)

Первая дверь. Волков-учитель физики в школе Новосибирска. Седой, в потёртом пиджаке, но с глазами, в которых нет тоски по звёздам. Рядом — взрослая Маша, тоже учительница. Они вместе проверяют контрольные.

— Папа, твои ученики опять напутали с законом сохранения энергии.

— Ничего, научатся. Как твои дела с Мишей?

— Сделал предложение! Смотри!

Она показывает кольцо. Простое, недорогое, но её глаза сияют счастьем. Волков-учитель обнимает дочь, и в этих объятиях — вся теплота мира, которую настоящий Волков променял на холод космоса.

Вторая дверь. Волков-инженер на орбитальной станции. Компромиссный вариант — и в космосе, и близко к дому. Маша прилетает к нему на каникулы. Вместе смотрят на Землю через иллюминатор.

— Красиво, — говорит шестнадцатилетняя Маша. — Но я бы не смогла жить вдали от дома, как ты.

— Это и не жизнь, — отвечает Волков-инженер. — Это работа. Жизнь начинается, когда я возвращаюсь к тебе и маме.

Третья дверь. Самая болезненная. Волков-никто. Просто отец. Бросил флот после рождения дочери. Работает в порту, грузчиком. Деньги маленькие, квартира тесная. Но каждый вечер он дома. Каждый вечер читает Маше сказки. Каждое утро отводит в садик.

— Папа, а почему дядя Серёжа летает к звёздам, а ты нет? — спрашивает пятилетняя Маша.

— Потому что моя звезда здесь, — отвечает он, целуя её в макушку.

Простая жизнь. Обычная. Без славы первопроходца, без адреналина открытий. Но Маша в этой версии доживает до старости. Выходит замуж, рожает детей, становится бабушкой. Умирает в окружении любящих людей, а не под колёсами пьяного водителя в двенадцать лет.

— Довольно! — Волков ударил в стену снова, но теперь из кулака вырвались не осколки, а свет.

Странный свет — не белый, не цветной, а светящийся всеми оттенками сожаления. Свет "что если", свет упущенных возможностей.

— Интересно, — прокомментировала Лета. — Ты трансформируешься не так, как другие. Не в архивную единицу, а в живое воплощение альтернатив. Редкий тип метаморфозы.

Волков посмотрел на свои руки. Они мерцали, показывая все версии — руки учителя в меловой пыли, руки инженера в машинном масле, руки грузчика в мозолях, руки капитана на штурвале.

— Я не хочу быть коллекцией несбывшегося!

— А кем ты хочешь быть? Человеком, который выбрал звёзды вместо дочери? Эта версия тебя умерла в момент получения известия о её смерти. Всё остальное — просто инерция.

И в этот момент Волков понял. Принял. Он действительно умер десять лет назад. Не физически — духовно. Превратился в функцию, в капитана без души, в человека, летящего к звёздам потому, что на Земле его больше ничего не держало.

— Да, — сказал он спокойно. — Я мёртв. Давно мёртв. Но даже мертвецы могут выбирать.

Он шагнул вперёд, не к дверям — сквозь стену. Сквозь все версии себя. Сквозь сожаления и альтернативы. И вышел в пространство, которого не должно было существовать.

***

Белая комната. Пустая, кроме одного предмета — детского рисунка в рамке. Ракета, криво нарисованная цветными карандашами. И подпись: "Папина ракета. Маша, 5 лет".

Единственная вещь, которую он всегда возил с собой. Единственное, что осталось от дочери. Единственное настоящее в море альтернатив.

— Ты не можешь это архивировать, — сказал он Лете. — Потому что это не память. Это любовь. А любовь нельзя записать. Можно записать её проявления, но не суть.

Он взял рисунок. Бумага была тёплой, словно Маша только что выпустила её из рук. И в этом тепле была вся правда — он любил дочь. Любил, но любил неправильно. На расстоянии. Урывками. Обещаниями вместо присутствия.

— Я плохой отец, — сказал он просто. — Но я был её отцом. И никакие альтернативы этого не изменят.

Белая комната начала трескаться. Архив не знал, что делать с принятием без сожаления, с любовью без условий, с правдой без альтернатив.

А Волков стоял в центре разрушающегося пространства и впервые за десять лет улыбался. По-настоящему. Потому что наконец-то был честен с собой.

И эта честность оказалась оружием, против которого у архива не было защиты.

— Но если это иллюзия, зачем ты здесь?— спросил Волков.

— Потому что я единственная реальность в вашем умирании. Я — ошибка системы, баг. Двести лет существования между жизнью и смертью научили меня путешествовать по чужим иллюзиям. Я здесь, чтобы предложить выбор.

— Какой выбор? — Волков сжал в руках детский рисунок, единственную реальную вещь в этом распадающемся пространстве.

— Умереть правильно или неправильно, — Первая шагнула ближе, её щупальца извивались в невозможных узорах. — Принять архивирование или сломать его. Стать частью коллекции или испортить всю выставку.

В этот момент все версии всех членов команды синхронизировались. На мгновение они увидели себя со стороны — марионеток, дёргающихся в нитях архива. И в этом видении была странная красота. Красота обречённости. Красота последнего танца.

— Я голосую за неправильную смерть, — сказала Гремлин, и её устройство в капсуле начало материализоваться по-настоящему. — Если мы обречены, давайте умрём так, чтобы архив подавился.

— Согласен, — Моряк вцепился в иллюзорный штурвал. — Полечу всеми курсами сразу. Пусть попробуют записать корабль, летящий везде и никуда.

— Перепишу код боли на код радости, — Елена в своём медотсеке начала оперировать саму реальность. — Вылечу смерть.

— Передам сигнал, который отменяет сам себя, — Герц погрузился в потоки данных. — Сообщение о том, что сообщений не существует.

— Разделюсь на столько версий, что архив захлебнётся вариантами, — Максим начал множиться экспоненциально.

— Покажу им бесконечную рекурсию биологических форм, — Андрей запустил процесс трансформации, который не имел конечной точки.

— Создам устройство, убивающее саму концепцию устройств, — Настя активировала свою машину.

— Запишу историю, которая стирает себя в процессе записи, — где-то в глубине станции Дима начал свой последний труд.

И в этот момент Волков, стоящий в своей белой комнате с детским рисунком, услышал музыку. Понял, что Настя делает. Она не уничтожала архив — она преображала его. Превращала мавзолей в концертный зал.

Где смерть была не концом музыки, а просто переходом к следующей части.

И где-то в глубине станции что-то изменилось. Фундаментально. Необратимо.

Архив мёртвых миров начал учиться слышать жизнь.

***

Волков почувствовал, как реальность вокруг начинает трещать. Иллюзия капсулы распадалась, показывая истину — они все были на "Персефоне", которая была в "Мнемозине", которая была везде и нигде. Но их синхронизированное безумие