Маленький лорд (Трилогия о маленьком лорде - 1) - Юхан Борген

- Мы! Мы!

- Ты, кажется, флиртуешь с фру Фрисаксен?

На этот раз он не вздрогнул. Это был голос матери. Он доносился к морю со стороны скал, со стороны так называемого бастиона, где мать любила гулять одна. Он улыбнулся ей с наигранной самоуверенностью.

- Где ты был, мой мальчик?

Летний вечер и голос слились в одно. Закат - мать... Он обежал глубокую впадину, где играл ребенком ("ребенком, ребенком!"), вдруг обрадованный тем, что может утешить кого-то, кто бродит в одиночестве, утешить женщину, которую он любит.

- Но ты весь мокрый! Ты упал в воду?.. Я тебя не видела целый вечер. Где ты пропадал?

- А ты? - ответил он вопросом на вопрос. Он вложил в свой вопрос то мягкое умиротворение, каким был окрашен вечер, это был ненавязчивый, заботливый вопрос, ласка, перед которой она не сможет устоять. - Где ты пропадала целый день?

Он знал, что она не устоит.

- Как это целый день! - возразила она. - Да ведь еще в полдень...

Он это знал. Знал, что заставит ее перейти от нападения к обороне. Но он вовсе не собирался ее обманывать. Ему просто не хотелось, чтобы она его допрашивала. И тут же он почувствовал, что она не намерена его допрашивать. Она спросила по привычке, потому что соскучилась без него. Он обнял ее и сам заметил, что нарочно старается делать это не слишком умело.

- Мама, я тебя люблю!

- Как давно это было! - тихо сказала она.

- Что было давно?

- Все! Как давно ты мне этого не говорил!

Они вместе поднялись по усыпанной гравием дорожке, ведущей к дому, прочь от моря, от заката, от фру Фрисаксен.

- Тетя Кристина уже легла, - небрежно заметила она.

Не слишком ли небрежно? Откуда в нем эта вечная подозрительность? И тут же ответил себе: от его собственной нечистой совести.

- А я все-таки еще немного выше тебя, - сказала она смеясь. - Хочешь, померимся по всем правилам?

В тусклом сумеречном свете они стали спиной друг к другу, прижав макушки ладонями. Но они никак не могли прийти к соглашению, кто же все-таки выше, и стали в шутку ссориться.

- Позовем Кристину, пусть она нас рассудит, - предложил Вилфред.

Он заметил, что мать на мгновение как бы поникла.

- Тетя уже легла, - сказала она, понизив голос. - Не надо никого будить.

Они подошли к дому обнявшись - Вилфред испытывал при этом опять какое-то новое чувство счастья. Оно было плотским, но лишено того тревожного томления, какое теперь постоянно владело им. Ее волосы на каждом шагу щекотали его щеку. Они шли, точно старая любящая пара, охваченные безмятежным будничным покоем, который не хочет знать никаких страстей. Они шли к дому, а он все время видел мать перед собой: как она беспокойно бродит вокруг бастиона, где она вечно бродила тогда, когда он был маленьким, боясь за него, потому что он еще не умел плавать, и на берегу ей мерещились всякие опасности - она была начисто лишена тяги к морю. "Я люблю ее!" - пело в нем. И воспоминание об Эрне всплыло перед ним, О ее жестких губах. Потом вспомнился город: пламя за темным амбаром в ночной тьме, одинокое бегство во мраке - все это разом всплыло, как неприятное напоминание о том, что все эти вещи сосуществуют во времени. В комнате тети Кристины горел свет, приглушенный темно-синими занавесями. Разные миры сосуществовали в одном мире, и Вилфред понимал, что надо уметь сохранять границы между ними. В каждом мире должна быть своя тайна. Она должна быть невыдуманной тайной и принадлежать ему одному.

- Мама, - окликнул он. - Мама!

- Наверное, это трудно, - вдруг сказала она.

Он сделал вид, будто не слышит.

- А что, если мы с тобой съедим по кусочку рыбы, которая осталась от обеда?

Она бросила на него радостный взгляд - материнский взгляд, обращенный к сыну, который вот-вот ускользнет от нее.

- Ты проголодался?

- Еще как!.. А ты можешь выпить рюмку "Либфраумильх". - Он сказал это наудачу, по вдохновению.

- А ты?

- Я выпью молока. Сейчас я все принесу.

- Да, но откупоривать бутылку ради меня одной...

Теперь она была в его власти. Он подумал об этом без всякого торжества, а просто с любовью.

- Я открою ее так, что не будет заметно. А кроме того, для очистки совести ты можешь налить рюмку и мне.

Да, теперь она была в его власти. И когда он склонился над ящиком со льдом, в котором стоял смешанный запах свежего льда, старого цинка и замороженного мяса, лежавшего на коротких досках, точно мосты, переброшенных поверх льдин, и увидел одну-единственную золотистую бутылку, покоящуюся на льду, как высший соблазн, предназначенный специально для этого вечера, он быстро и властно подумал о Кристине.

"Сойди вниз, - мысленно приказал он. - Сойди вниз и в одно мгновение разрушь все, для этого ты и создана, моя любимая".

- Дай мне бутылку, я сама ее открою, раз уж тебе хочется, чтобы я выпила вина.

- Иди в столовую и садись, мама! - Он ласково шлепнул ее по спине. - За кого ты принимаешь своего сына? Может, ты боишься, что я испорчу пробку?

В радостном возбуждении он говорил очень громко. Она зашикала на него. Они стояли над старым ящиком со льдом, как два заговорщика. Он шепнул:

- Ладно, иди и садись!

- Иди на цыпочках! - шепнула она в ответ. - А то тетя может услышать!

Он бесшумно поставил бутылку на стол, слегка дрожа от прикосновения влажной одежды. Расставил на подносе блюда, не забыл графинчик с уксусом, но забыл стакан для молока.

- Нет, не сюда, - патетически сказал он, войдя с подносом в столовую.

Он кивком показал ей, где она должна сесть: на белой софе в стиле рококо. Потом расставил на столе лакомства. Потом налил в рюмки вино, себе чуть-чуть - мать не хотела, чтобы он приучался пить. Потом снова наполнил ее рюмку, подал ей блюдо с холодной форелью. И пока она накладывала себе рыбу, он протянул через стол руку и погладил золотисто-каштановые волосы матери с ощущением блаженства, которое щекотало пальцы, не рождая мучительного отзвука во всем теле.

Мать поглощала еду. Поглощала с такой жадностью, что он испугался. Она глотала пищу не прожевывая. Она ела, как голодный мужчина, роняя маленькие кусочки нежной рыбы.

- Я вижу, ты проголодалась! - сказал он.

За окном шелестела летняя ночь. Сумрак уже по-настоящему сгустился. Только теперь он заметил, что на пиршественном столе - на их пиршественном столе - она зажгла две свечи.

- У меня такое чувство, будто я целый день не ела, - весело сказала она. - Будто все время чего-то боялась.

- Боялась?

Она подняла рюмку.

- Проклятый инстинкт! - беспечно сказала она.

- Инстинкт? - переспросил он с испугом.

- Тебе этого не понять, - ответила она. - Ты ребенок. Ты этого не знаешь. Это словно какой-то страх, боишься того, что миновало, боишься, что все минует... А знаешь, выпей немного вина, хотя бы пригуби.

Он пригубил. Они через стол обменялись взглядом.

- За твое здоровье, мой мальчик! - сказала она; в мягком свете свечей глаза ее излучали тепло.

- Знаешь, мама, что я тебе скажу, - произнес он торжественно. - Ты красивее всех.

- Кого всех? - удивленно спросила она.

- Всех.

- Маленький Лорд! - сказала она.

Он понял, что она хотела произнести это беспечным тоном. И сделал вид, будто она и произнесла это беспечным тоном. Он поднял рюмку, коснулся ее губами, почувствовал успокоительный холодок золотистого напитка и желание выпить еще. "Эрна!" - в ту же минуту подумал он.

Она спросила:

- О чем ты думаешь?

- Не знаю, мама. О том, что нам здесь очень хорошо.

- Какая славная девочка Эрна, - сказала она.

Он вздрогнул, но заметил, что она не обратила на это внимания. Проклятый инстинкт! А может, это просто случайность? Ему хотелось выяснить это сейчас же: неужели все, что происходит, в тот же миг становится известным кому-то другому? Неужели люди, состоящие в родстве, настолько похожи, что ничего не могут скрыть друг от друга?

- Почему ты сказала это именно сейчас? - спросил он, услышав настойчивость в собственном тоне.

- Почему? Сама не знаю, - ответила она и вдруг с испугом посмотрела на часы. - Мальчик мой, а знаешь ли ты, что тебе давно пора быть в постели!

Он знал, что она ответила правду и понимает, что он ей верит. Казалось, любые слова и фразы представляют собой шифр, понятный им обоим. Им двоим. Мы! Двое! Волнующие слова. Они снова увели Вилфреда далеко-далеко.

- Кстати, она заходила и спрашивала тебя.

- Кто? - Он ощупью пробирался назад через разнообразные миры.

- Как кто? Эрна! Мы же говорили о ней...

- Когда, мама? Когда это было?

- Примерно... да, пожалуй, недавно, с час назад. Впрочем, она даже ничего не спросила.

- Зачем же она приходила?

Проклятый инстинкт. Проклятый, трижды проклятый инстинкт. О чем догадалась эта робкая девочка, которая, казалось, была лишена какой бы то ни было проницательности?

- Зачем она приходила? Наверное, навестить... меня. Она принесла очаровательные анемоны.

Он посмотрел по направлению материнского взгляда и увидел букет в зеленой вазе на белом кабинетном рояле. Раньше Вилфред не заметил цветов. Эрна напоминала о себе. Она отныне как бы присутствовала в их доме.