Счастье Анны - Тадеуш Доленга-Мостович

При одном воспоминании Анна не могла удержаться от смеха, потому что все это было скорее комичным, нежели гадким. Началось это спустя неделю после отъезда Жермены. Куба пришел в комнату Анны с серьезным и страдальческим выражением лица. Он спросил, не помешает ли, сел и, какое-то время поковыряв в носу, заявил, что он совершенный банкрот, что Жермена бросила его самым омерзительным образом и он чувствует себя несчастным. На замечание Анны, что депрессия такого рода пройдет с течением времени, он крякнул и сказал:

— Если бы у меня была такая жена, как ты… Ты ведь не поступила бы так, как Жермена.

Он вынул из кармана коробочку с мятными драже, съел одну, очень быстро двигая челюстями (еда была единственным, что он делал быстро), после чего спросил:

— А ты, ты тоже чувствуешь себя одинокой? Муж в Познани. Я всегда считал, что он тебя не любит.

— Откуда же такой вывод?

— Позволил тебе уехать.

— Это было необходимостью, — пожала плечами Анна.

— Я бы ни за что на свете не позволил.

Он придвинулся к ней так, что она услышала запах несвежего дыхания и мяты.

Одновременно Куба несмело положил ладонь на ее ногу.

— У тебя такие ножки, — вздохнул он.

— Ты с ума сошел, Кубусь — рассмеялась она весело.

— Почему?

— У меня сложилось впечатление, что ты заигрываешь со мной.

— И что в этом ненормального? Оба мы одинокие, под одной крышей… Ты всегда мне очень нравилась, а ведь любишь меня, правда? Правда?..

Он провел рукой по ее ноге, и Анна заметила, что у него грязные ногти.

— Перестань, — сказала она мягко, но решительно, — убери руку и веди себя прилично.

— Почему, почему? — повторял он.

Его дыхание все учащалось, и он прижал ее к себе. Одновременно резким движением сунул руку под платье. Как это было омерзительно! Выше чулка она почувствовала прикосновение липкой потной ладони. Изо всех сил она оттолкнула его и вскочила на ноги.

— Убирайся сейчас же! Ведешь себя, точно пьяный! — закричала она.

— Ну что ты? — бормотал он. — Анка, ну что ты?..

— Ты омерзительный, убирайся сейчас же! Никогда не предполагала, что ты можешь вести себя так со мной. Убирайся!

Куба стоял с беспомощно опущенными руками.

— Оставь меня в покое! Прошу тебя!

— Ага, видишь! — он вытянул указательный палец жестом напоминания. — Ты сама полыхаешь! Конечно! Горишь! Посмотрись в зеркало, у тебя румянец на щеках. И не прикидывайся, что тебе не хочется!

Анна на мгновение остолбенела и взорвалась громким откровенным смехом. Кубусь выглядел так забавно, что был просто похож на карикатуру, и, о Боже, какой наивный! Она бесцеремонно вытолкала его за дверь. Целый день она думала, не рассказать ли обо всем его матери, но пришла к выводу, что это бы весьма огорчило пани Гражину и поэтому лучше не рассказывать. Куба держался, точно ничего не произошло: за ужином, как всегда, ел неэстетично, чесал все участки тела, ковырял в зубах; ногти у него по-прежнему были грязные. На Анну он вообще не обращал никакого внимания.

Она уже подумала, что он отказался от амурных желаний, но около десяти вечера, когда пани Гражина пошла в свою спальню, Анна услышала скрип двери. Она как раз раздевалась и едва успела накинуть халат, как вошел он, даже не постучав.

— Куба! — прошептала она громко. — Я прошу тебя сейчас же уйти, сейчас же!

Он не двинулся с места, всматриваясь в нее широко открытыми глазами. В измятой и незастегнутой пижаме, он выглядел смешно и отталкивающе. Заросли черных волос на груди создавали впечатление чего-то небрежного и запущенного.

— Убирайся сейчас же! — повторила Анна.

И вдруг он бросился перед ней на колени.

— Анка! — бормотал он. — Анка, я тебя решительно люблю… Я без тебя не выдержу… Я такой несчастный!.. Анка… не отталкивай моей любви!..

— Но, Куба! — испугалась она. — Ты с ума сошел!

— Полюби меня, — он схватил ее за ноги и прижал голову к ее коленям, — полюби. Ну что тебе стоит, я же тебя люблю…

Резким движением она вырвалась. Она была убеждена, что он помешался, и не знала, что делать.

Куба, не вставая с колен, закрыл лицо руками. Он плакал, и слезы стекали у него по пальцам.

Она стала мягко объяснять ему, что нужно выпить брома и лечь, что он понервничал и нужно держать себя в руках, а не говорить такие глупости. Она говорила долго и, как ей казалось, убедительно. Создавалось впечатление, что Куба слушал внимательно. Он перестал плакать, вытер рукавом мокрое лицо и встал. С минуту нерешительно осматривался, как бы измеряя расстояние, разделяющее его с Анной, которая предусмотрительно стояла за столиком, и наконец сказал:

— Жаль… Пойду. Спокойной ночи.

Она вздохнула с облегчением и уже, не опасаясь, подала ему руку. Слишком поздно она сориентировалась, что это был маневр. Он изо всех сил схватил ее за талию и стал целовать лицо и шею. Это было так неожиданно, что она задохнулась.

Тяжело дыша и сжимая ее все сильнее, он повалился с ней на кровать. И тогда она громко закричала:

— Тетя! Тетя!

Этого было достаточно. Он отпустил ее тотчас же и быстро вышел из комнаты. Анна долго не могла уснуть. Прежде всего она закрыла дверь на ключ, что оказалось обоснованной предосторожностью, потому что спустя час она услышала, как кто-то проверял, не закрыта ли дверь.

Эта неожиданная атака, несмотря ни на что, рассмешила ее. Она никогда не представляла себе, чтобы какой-нибудь мужчина, даже такой глупец, как Куба, пользовался такими способами для обольщения женщины: плакал, говорил о любви… Вероятно, за короткое время хотел испробовать все известные ему способы: от уговоров до простой копуляции, от излияния любви и жалости до изнасилования и принуждения.

И все же она не обиделась на него и совсем его не боялась. Кубусь был слишком жалким, чтобы принимать его в расчет. Однако на следующий день, когда тетушка Гражина уехала в Торунь, ситуация начала представляться иначе.