Гамбит - Татьяна Богатырева

Лиле вздрогнула, открыла глаза, глянула прямо на Сакса… И умерла.

Верно, Сакс стоял бы так до вечера и до следующего утра, надеясь на чудо, но Брандон тихо вздохнул и сказал:

– Пойдем. – Помолчал и добавил: – Надо ее похоронить. Здесь, чтобы не нашли.

Могилу рыли мечами, вынимая землю щитом с королевским гербом. Молча. Так же молча Сакс завернул ее в плащ, поцеловал белые губы и уложил в неглубокую яму, погладил по животу. Хотелось сказать ей… хоть что-то сказать. Но сжавшееся горло едва позволяло дышать.

Засыпали и обкладывали холмик дерном так же, не произнося ни слова. Лишь потом, когда Сакс сидел рядом со своей Лиле, так и не ставшей ему женой, так и не родившей его сына, и смотрел на закат – первый закат без нее, – Брандон протянул ему только что вырезанную тростниковую дудочку:

– Я так и не слышал, как она играет.

Сакс осторожно взял дудочку у него из рук, положил на могилу. Закрыл глаза. В голове звучал Лилин голос, тихий и нежный, – та странная песня, что она пела вместе с Охотником.

– Засыпай, на руках у меня засыпай…Засыпай под пенье дождя…Далеко, там, где неба кончается край,Ты найдешь потерянный рай.

– Она правда была фейри? – тихо спросил Брандон.

– Правда. Она жила здесь…

Перед глазами встал тот полдень, пахнущий земляникой, тонкая девичья фигурка над водой. И темные глаза, шепот: пойдем на берег. Сакс зажмурился, сжал кулаки.

Брандон еще помолчал, потом сжал его плечо.

– Расскажи. Я почти ничего не знаю… о них.

– Я тоже не знаю о них. Только о Лиле… – Сакс сглотнул земляничную, пахнущую кровью горечь. – Я вырезал ей дудочку. Перед ярмаркой, она попросила…

Он сбивался, путался, иногда надолго замолкал, и тогда Брандон снова сжимал его плечо и требовал: продолжай. И он продолжал, пока слова не закончились вместе со слезами, а над озером не взошла луна.

– Она уснула у меня на руках. Навсегда. Знаешь, говорят, если сильно любить фейри, они не уходят. А она – ушла. Вместе с нашим сыном…

Брандон молчал, просто обнимал его за плечи, делясь своим плащом и своим теплом, и это было правильно: король и крестьянин вместе. Сегодня – правильно, а что будет завтра, неважно.

– Может быть, ей было мало моей любви? – продолжил Сакс. – Или оттого, что загляделся на леди Мэйтланд, Дева решила, что нарушил клятву. Потому и слезы не помогли. Лось, дурной лось… слышал, верно, легенду о маленькой фейри?

– Нет, не слышал, – покачал головой Брандон.

– Маленькая фейри выросла, когда ее полюбил принц. Была ему верной женой. А потом он загляделся на прекрасную леди… Тогда фейри снова стала маленькой и ушла. Совсем. Тот принц умер от горя, потому что ему нужна была не та красавица – только его фейри. А она так и не вернулась…

Зажмурившись, Сакс уткнулся лицом в ладони. Снова ни дышать, ни говорить, ни думать – ничего. Пусто.

Брандон нашел его руку и переплел пальцы.

– Твоя фейри была лучше, чем та, из сказки, слышишь, брат? Та убила принца, а твоя – спасла. Нас обоих. Чтобы мы освободили Тейрон. Мы с тобой, больше некому.

Сглотнув так и не пролившиеся слезы, Сакс глянул Брандону в глаза и склонил голову: клятва на крови – это все, что у него осталось. Он будет служить своему сюзерену, что бы ни случилось.

– Да, мой принц.

Брандон нахмурился.

– Хватит принцев. Мы теперь братья, Сакс. – Поднялся сам, потянул Сакса за руку, чтоб встал. Указал на лес: – За тобой лапник, за мной костер. А на рассвете – в Кроу. – И вдруг кривовато усмехнулся. – Вы же там засели, а, брат?

Сакс пожал плечами и старательно усмехнулся в ответ.

– Да, Брандон.

– Так-то лучше, – кивнул принц и хлопнул его по плечу.

Глава 10

Лиля

В этот раз она выплывала из забытья медленно и неохотно. Никак не могла поверить, что вернулась, что жива, что все закончилось… Главное – что все закончилось. В полусне она ждала, пока Михаил отцепит датчики, все в том же полусне взялась за его руку, с трудом поднялась.

– Голова не болит? Лиля подумала.

– Нет, – сказала она хрипло и заново удивилась, что горло после выхода из камеры как будто кошки драли. – Только кружится и поташнивает…

– А, это нормально. Неделя, чего ж ты хотела, – улыбнулся куратор. Глаза у него все равно были грустными. – Чудо, что вообще на ногах стоишь. Я тебя отвезу домой, только сначала осмотр, коктейль и отчет.

Проверил зрачки и пульс, постучал молоточком по коленке, пододвинул к ней поднос с двумя стаканами. Потом присел к компьютеру и принялся что-то быстро печатать. А Лиля, выпив витамины, замялась: ей очень хотелось задать один вопрос, но она не решалась. Наконец все же спросила:

– Михаил, а вот скажи… меня же убили в игре, и я в холм не смогла… Меня теперь не допустят к основной миссии? – хотелось спросить беззаботно, а получилось сдавленно и жалобно.

Куратор оторвался от монитора, поднял голову.

– Конечно, допустят, Лиле. Контракт мы не разрываем, следующее погружение – на основную миссию, но ты же помнишь правила? После смерти в игре ты не можешь вернуться в то же время. В игре твое отсутствие будет длиться не меньше пятнадцати лет.

Лиля помотала головой.

– Но там же Эри! Так же нельзя, он же…

Осеклась, вспомнив, как он спрашивал: ты собираешься родить нашего ребенка в холмах? А она не смогла сказать, что никаких детей у них не будет, потому что она ненастоящая, у нее в игровом теле даже месячных нет.

Как это все неправильно!

Михаил нахмурился.

– Правила есть правила, все это ты читала в контракте. На последнюю миссию можешь прийти в любой день с двадцатого октября по двадцатое ноября, думаю, помнишь. А сейчас – допивай, одевайся, и поехали.

Едва начавшие зеленеть тополя казались нарисованными серым карандашом, люди – смутными силуэтами, а настоящей была лишь боль под правой ключицей, куда угодила стрела. Лиля то и дело потирала несуществующую рану, морщилась и сжимала руки, чтобы не искать свою тростниковую дудочку. А перед глазами стояло лицо Эри – когда он понял, что она умирает.

Горстка пикселей не должна плакать от того, что погасла другая горстка пикселей. А ей не должно быть так больно от того, что пиксели больше не сложатся именно в это лицо. Он же нарисованный. Его нет и никогда не было. Вся его любовь – продукт высоких технологий и девичьей мечты. Дери ее сворой.

То и дело косившийся на нее Михаил нашарил в кармане начатый блистер, протянул ей.

– Три штуки под язык, пока сами не растворятся. И потом по штуке в час.