Останови часы в одиннадцать - Юзеф Хен

Каждый из моих тридцати людей имел такое же выученное на память прошлое. Сыновья сожженных крестьян из-под Кросна называли места заключений и сроки за принадлежность к ОУН[20]… Во время этих декламации были такие минуты, когда я начинал сочувствовать врагу, узнавая его нелегкую судьбу. Но тогда мне достаточно было вспомнить какой-нибудь бой с противником, страшным и жестоким, как история, средневековья.

Еще на двухнедельных учениях своей чоты я думал, что, когда мы окажемся наконец в лесу, будет легче: наше переодевание явится обычной маскировкой в бою. А сейчас для нас лес был зловещим, холодным, слишком большим, как одежда, снятая с трупа. У меня ни с кем не могло быть связи, кроме врага, которого я никак не мог ухватить, чтобы заключить с ним ложный союз. Две недели мы бродили, никого не встретив, как вдруг наткнулись на какой-то бандеровский отрядик, расположившийся, как было сказано, вблизи не то маленького поселка, не то смолокурни. Там было всего пять домов. В трех жили украинцы, в двух — поляки. Дома стояли тесно. Нагрянули мы туда ночью, расквартировал я людей, и… ничего.

Подали есть. Старый украинец даже починил кому-то из чоты на лапе сапоги, но ни словом не обмолвился. Напрасно мы рассказывали о последнем бое «Смертоносцев», о том, что нам необходимо войти в контакт с регулярным соединением. Молчание. Я с ужасом стал подозревать, что в переделке нашей чоты на бандеровский лад допущена какая-то ошибка. На третий день, рано утром, меня разбудил смолокур и с невероятной быстротой отрапортовал мне об «ужасной облаве» на главной дороге.

Наверно, какую-то часть КБВ или мою собственную седьмую пехотную дивизию принесло сюда в погоне за этим разбившим где-то поблизости свой лагерь небольшим бандеровским отрядом. Я скомандовал людям выступать. Не прошли мы и пяти километров, как я заметил, что находимся под угрозой окружения своими. Дать поймать себя в сети собственной облавы — самое худшее, что могло случиться. Обнаружить себя неизвестно какой ценой и с какими последствиями для собственной акции?. Я скомандовал людям бежать, желая пересечь цепь холмов, отделяющую нас от густого острова леса. Через четверть часа тут же рядом, в километре-двух, послышался внезапный взрыв лесного боя. Мы наткнулись на бандеровцев.

Я стянул людей в какой-то котловине, как беззащитное глупое стадо баранов. Во мне проснулись дурные привычки, выработавшиеся на фронте, но я сдержал себя: я не должен был сражаться, я должен был бежать. Отсюда нам ничего не было видно, только у Вовки, оставленного на наблюдательном пункте на краю оврага, был некоторый сектор обзора. В какой-то момент я не выдержал и, оставив людей, поднялся выше. Сделал я это своевременно, в тот самый момент, когда секция[21] солдат в боевом порядке двигалась в сторону оврага. Я упал па землю. Сердце билось так же, как во время боя. Те — люди, одетые в наши польские мундиры, были теперь «те» — шли быстро, видимо, выполняя какое-то срочное боевое задание. Я стал на ощупь искать ракетницу, чтобы дать знать, что мы свои, как вдруг лес задрожал от грохота. Это заработал «Дегтярев». Вовка стрелял длинными очередями.

— Вперед! — крикнул я.

Мы без потерь вышли из окружения. Вечером, отдыхая на случайном привале, я задал себе глупый вопрос. Сколько же там полегло солдат? Мы стреляли в своих. В тех шестерых из первой секции, а потом, когда мы строчили по встретившей нас огнем опушке леса?

«В конечном счете оправдаются все потери, которые может нанести нам твоя чота, если только ты достанешь нам провидныка. Пускай даже ты будешь драться с нами как сатана, твой плютон не уничтожит больше, чем плютон, два, ну три. А если в наши руки попадет провиднык, значит, им конец. Ты не должен попасть в плен к нашим. Чем больше тебе достанется, тем лучше; легче к ним доберешься. Если ты попадешь вместе с ними в облаву, значит, ты их купил, только нас не береги…»

Я смотрел на людей. Они жили. Радовались. Как странно, будто людям все равно с кем сражаться, коль скоро они уже сражаются. А я сам? А Вовка, стрелявший первым? Как прекрасен был в бою этот Вовка. Целясь, я вспоминал и удивлялся, что может быть проще адекватно выполненного приказа; теперь, наоборот, эта мысль кажется мне удивительной.

Через месяц у нас кончилось топливо. С едой было еще не так плохо; мы занимались реквизицией одинаково беспощадно как в польских, так и в украинских селах. Нас одинаково боялись как поляки, так и украинцы. В один из пасмурных ненастных дней, уходя от очередной облавы, мы вышли на первую настоящую связь. К нам присоединилось два стрильца из разбитой сотни. На следующий день к вечеру они привели нас в район, где расположился штаб их куриня. Несмотря на упорные уговоры, стрильци, ссылаясь на строгий, смертью караемый запрет Службы бэзпэки[22] приводить в район их расположения посторонних, дальше нас вести не хотели.

С самого начала я держал их возле себя. Я немедленно похвалил их за дисциплинированность и выполнение предписаний. Установив пароль и место встречи, я позволил им оторваться. Я знал, что командир куриня не откажется от моей хорошо вооруженной чоты. Вскоре, приблизительно через час, мы имели возможность войти в лагерь врага, стали составной частью его сил, для того, чтобы в конце концов уничтожить их.

Уже наступили сумерки. Один из дозоров дал знать, что идут какие-то люди. В то же самое время с противоположной стороны прибежал связной охранения. Я забеспокоился. Затем со стороны головного охранения сообщили, что эти люди просят командира.

Я решительно двинулся вперед, чувствуя, как по спине, пробежала неприятная дрожь.

— Нехай комендант вийде насередину! — закричал бас с противоположной от леса стороны.

— Ну, чого ти ждеш? Я також вийду. Зустрiнемося посерединi. Iди.

От темноты отделился огромный детина. Я пошел ему навстречу. Я уже различал польскую полювку на голове врага, когда вдруг сзади, со стороны моего отряда, кто-то начал лупить из ручника. Оба, я и украинец, остановились в недоумении. Он опомнился первым. Через мгновение я слышал только треск веток, ломаемых тяжелыми сапогами.

— Стiй! Пiдожди! Сотнику! — зарычал я в его сторону. Вдруг меня охватил страх, я вспомнил донесение, что нас окружают, и уже бежал, спотыкаясь и падая, к своим.

— Сюди, сюди, — услышал я призыв своего дозорного по-украински.

Стрелял отличившийся в первом бою с КБВ Вовка. Его объяснения были какими-то туманными. Кто-то шел на него в темноте, не отвечая на-требование назвать пороль, и не реагировал на приказ остановиться.

Несколько дней я кружил по окрестностям, ожидая нового контакта и подспудно надеясь наткнуться на какой-нибудь след их лагеря. Но это уже было время бункеров и лисьих нор. В непосредственной близости от бункера могла пройти вся сотня и не обнаружить ни малейшего следа. Я повторил себе как урок, что лагерь должен быть возле ручья (и шел вдоль ручья вверх до его истока), что он должен находиться в месте, облегчающем наблюдение и оборону (и прочесывал каждое такое место с наступлением рассвета), должен иметь пути для получения информации и провианта (и посылал людей по каждой доступной тропинке, назначая им сборные пункты в уже прочесанных участках леса). Ничего. Сотня или куринь — провалились сквозь землю. И даже не под землю, потому что и под землей их не могло здесь быть. Я попробовал прощупать лежащую в предгорье украинскую деревеньку и провел там с отрядом весь день, нас встретили радушно, но мы не заметили даже признаков, указывающих на то, что под деревней находятся бункеры. Разбирать жилые дома было невозможно. Но именно там, в деревне, я напал на другой след. Когда в первый день мы располагались на постой, я заметил длившуюся долю секунды вспышку радости, означавшую приветствие знакомого, в жесте, которым хозяин приветствовал сопровождавшего меня Вовку. Я заметил, как быстрый взгляд последнего остановил слова крестьянина, заморозил его лицо, и все понял. Вовка был провокатором. Итак, в моем отряде я обнаружил еще одно дно, другое, чем то, на котором были мы все… В тот день я повсюду ходил с ним. Вовка как будто бы что-то почувствовал. Кобуру я набил шишками, а пистолет носил в кармане. Мои люди ничего не знали. После месяца бесплодных блужданий, после двух боев со своими, после утраты почти уже установленной связи они могли сломаться.

В ту ночь я не спал. Я решал судьбу Вовки. Против его жизни я ставил жизнь двадцати восьми. В его пользу был какой-то небольшой, не доказанный, домысливаемый процент. Против — этот внезапный огонь по польским солдатам КБВ, выстрел, предостерегающий командира куриня или сотни, остановленный жест украинского крестьянина, его непроизнесенные слова. Против — уверенность, что от выполнения моего задания и захвата провидныка зависит конец этой войны, худшей, чем любая другая. Откуда Вовка попал в чоту, сформированную органами безопасности? Может быть, он был разведчиком УПА, внедренным в армию или МО? Может быть, просто был мобилизован в армию членами ОУН и выбрал этот путь, чтобы вернуться в считаемую своей УПА? Вернуться, оказав ей услугу, раскрыв обман и приведя с собой двадцать восемь пленников? Но для чего, в таком случае, он открыл предупредительный огонь?