Клеопатра - Карин Эссекс

Клеопатра знала, что Помпею уже немало лет — не меньше сорока шести. И все же он до сих пор не утратил своей легендарной красоты. Его волосы, по-прежнему густые, были взъерошены, как у мальчишки. А моложавым лицом знатный римлянин чем-то напомнил ей Александра. И хотя Помпей не моложе ее отца, в нем не было ни капли лишнего жира. Он был высок, очень высок. Клеопатру восхитило телосложение римлянина. В его светлых волосах кое-где поблескивали седые пряди, в светло-карих глазах застыла скука, как будто ничто в мире его не волновало. На загорелой, грубоватой коже почти не появилось морщин. Лицо, нос, скулы, брови — все черты Помпея отличались редкой красотой.

Авлет стоял молча, с непроницаемым лицом — верный признак того, что он недоволен дочерью. Помпей ничего не сказал, но оглядел хрупкую девочку с головы до ног, довольный тем, что поймал юную царевну на горячем.

— Владыка, я вижу, царевна, твоя дочь, весьма застенчива, — не сводя глаз с Клеопатры, промолвил римлянин.

Авлет не ответил, но в его взгляде, обращенном на девочку, промелькнула усмешка: Помпей явно переоценил ее скромность.

— Мы должны подобрать ей подходящую лошадь для верховой прогулки.

— Прошу тебя, господин, — запинаясь, начала Клеопатра. — Я хочу покататься на этом коне. Страбон — ведь этим именем он назван в честь твоего отца, верно?

Он посмотрел на нее как на свое собственное, не по годам разумное дитя.

— Что ж, ты не ошиблась, царевна Клеопатра.

— Твой отец был великий человек. Великий воитель. Возможно, к нему были несправедливы после смерти. — Царевна разом вспомнила историю Рима, которую она изучала так старательно.

— Ты оказала мне честь, царевна, тщательно ознакомившись с историей моей семьи. Я непременно подыщу для тебя хорошую лошадку, на которой ты сможешь кататься, пока будешь гостить у нас. Пойдем же, посмотрим на моих лошадей.

Клеопатра не двинулась с места и протянула к Помпею руку. Авлет расширил глаза, предостерегая дочь.

— Прошу, позволь мне прокатиться на этом коне. Я знаю, что понравлюсь ему.

— Я уверен, он тебя полюбит. Но этот конь — слишком большой и привередливый, как и его хозяин. Вряд ли ты сумеешь с ним совладать. Боюсь, как бы он не повредил тебе. Если это случится, моя царевна, я не смогу больше жить.

— Я бы не стал так беспокоиться на сей счет, — вставил слово Авлет. — Она знает подход к лошадям.

Помпей уступил, хотя и неохотно. Он пожал плечами и подал знак конюшим, чтобы седлали Страбона. Клеопатра внимательно следила за юношами, пока они работали. Она знала, что конюхи могут испортить всаднику все удовольствие от верховой езды. Когда юноши закончили, Клеопатра взяла поводья и вывела Страбона.

Царевна добилась своего, но теперь конь Помпея занимал ее не слишком. Ясно было, что этот жеребец признавал только одного хозяина, которому привык повиноваться. Конь не пытался бороться с новой наездницей, не старался ее сбросить — такой вызов Клеопатра приняла бы с радостью. Вместо этого Страбон упрямился, не сразу исполнял ее команды, не желал ускорять аллюр, даже когда Клеопатра стала его понукать. А потом, когда царевна меньше всего ожидала этого и уже смирилась с тем, что придется ехать легкой рысью и наслаждаться видами римской природы, Страбон резко рванулся вперед. Клеопатра откинулась назад в седле и едва не упала. Она надеялась только, что этого никто не заметил. Девочка боролась со своевольным конем, и оба они знали, что этого состязания ей не выиграть. Однако Клеопатра не могла допустить, чтобы зрители поняли, кто победил на самом деле.

Неожиданно она подумала о тех, кто ездит сейчас на ее Персефоне. Береника, например, станет бить лошадь, если та ей не подчинится. Клеопатра забеспокоилась. Ведь пока она в изгнании, с ее лошадкой может что-нибудь случиться. В мрачном настроении Клеопатра послала Страбона галопом обратно к конюшням. Она видела, что Помпей и отец на нее смотрят, поэтому на последнем отрезке заставила вороного выложиться полностью. Оставалось только надеяться, что конь подчинится ее команде и остановится, когда будет нужно. Помпей смотрел, как царевна на головокружительной скорости несется к конюшне. Это было безрассудство — на такой короткой дистанции не стоит устраивать подобных представлений. Однако Помпей не разозлился, хотя Клеопатра этого боялась. Римлянин помог ей спешиться, и девочка вспыхнула от смущения, когда он взял ее ладони в свои.

— Я только однажды видел женщину, которая так же властвовала над лошадьми, — сказал Помпей.

Клеопатра залилась краской и понадеялась, что все подумают, будто она разрумянилась не от смущения, а от быстрой скачки. Помпей наклонился к царевне и прошептал, словно доверяя некую тайну:

— Это была Гипсикратия, наложница Митридата.

Услышав имена столь устрашающих людей, юноши-персы принялись взывать к своим богам: «Митра! Митра!» Помпей взглянул на них, вопросительно вздернув бровь, и конюхи замолчали.

— Злобная тварь! Я не жалею, что ее больше нет, — со вздохом произнес он.

Царевне не понравилось, что ее сравнили с наложницей. Клеопатра посмотрела Помпею в глаза, ожидая, что он скажет дальше.

— Она была такая же маленькая, как ты, и всегда одевалась, как мальчишка. Она скакала верхом вместе с царем, сражалась рядом с ним и ухаживала за его лошадьми. Хотя она была маленького роста и не носила одежд из оленьей кожи, я верю, что она была амазонкой. Во всяком случае, сражалась она, как настоящая амазонка. Митридат любил ее больше всех, хотя у него в гареме были сотни прекраснейших женщин.

Помпей особенно подчеркнул слово «сотни». Авлет поднял бровь, гадая, не умалил ли он свое достоинство в глазах римлянина, явившись в Рим в сопровождении одной-единственной женщины. Может быть, стоило привезти Помпею женщин?

— Я видел их, знаешь ли, но ни одной не оставил для себя, — продолжал Помпей. — Я отправил их по домам, к их отцам, — добавил он и пожал плечами.

Авлет сразу успокоился.

Царевна снова смутилась и нерешительно посмотрела на Авлета, словно испрашивая позволения продолжить беседу. Она никогда еще не разговаривала со столь могущественным воителем. С императором. Повелителем мира. Царевна не знала, приятно ли ему рассказывать о собственных завоеваниях. Авлет кивнул.

— А что случилось с Гипсикратией? — решилась Клеопатра.

— Она боялась, что слишком многие мужчины возжелают женщину, принадлежавшую человеку, который вызывал такой страх. Не желая мириться с женской участью, она приняла яд вместе со своим господином. Рассказывают, умирая, Гипсикратия сказала, что сама выбирает своих любовников. И теперь она избирает возлюбленным смерть. Как бы то ни было, они оба избавили меня от массы хлопот. — Да, похоже, Помпей вовсе не был рад своей победе. — Их оружие сейчас хранится в моей домашней коллекции. Можете полюбоваться, — сухо добавил полководец.

— Я непременно осмотрю твою коллекцию оружия, господин мой, — ответила Клеопатра.

— Я надеялся, что ты подружишься с молодой женой Помпея. В конце концов, она — дочь Юлия Цезаря. У вас что, вообще нет общих интересов?

Авлет лежал на диване, как огромная жирная рыба. Клеопатра сидела рядом, у изголовья постели. Царь наклонился к дочери и говорил шепотом, чтобы прислуга и прочие гости не слышали его слов.

Клеопатра сожалела, что приходится пробовать каждое блюдо, которое подавали на этом римском пиршестве. Она не привыкла наедаться так плотно, но Авлет считал, что следует проявить вежливость и вести себя, как римляне. Первая перемена блюд состояла из нескольких сортов латука, виноградных улиток, запеченных яиц, копченой рыбы, оливок, свеклы и огурцов. Затем подали устриц, рыбу, вымя, фаршированных фазанов, мясо молодого барашка, свиные ребрышки. Все блюда были щедро сдобрены резким кисло-сладким соусом «гарум». Потом принесли сыры, фрукты, хлебцы и разнообразные сладости. Все эти блюда показались царевне слишком грубыми и примитивными. В них недоставало утонченных приправ, да и приготовлена еда была не столь тщательно, как та, что подавали дома. Вина — более крепкие, чем те, к которым Клеопатра привыкла при дворе отца, — лились щедрой рекой. И все это при том, что римляне так кичатся своим аскетизмом, сдержанностью и умеренностью в еде и возлияниях. Они жили вовсе не как простые труженики-землепашцы, какими хотели казаться. Напротив, они наслаждались царской роскошью и излишествами — например, специально привозили лед с гор, чтобы охлаждать вина.

— Отец, Юлия омерзительна, — прошептала Клеопатра в ответ. — Женщина не должна вести себя как котенок. Это отвратительно. Посмотри на нее.

Та, о ком они говорили, Юлия, единственная дочь Юлия Цезаря, как раз изогнулась всем телом, словно арабская рабыня-танцовщица, стремясь привлечь внимание Помпея. Клеопатра много слышала о благочестии римских женщин, но пока не заметила за ними особой набожности. Возможно, образ добродетельной матроны, равно как и образ стоического землепашца, был лишь призраком прежнего Рима. Чуть раньше, по пути в уборную, Клеопатра случайно услышала разговор двух почтенных матрон, которые обсуждали Юлию. Эти дамы говорили, что в прежние времена юные римлянки умели быть полезными. Они умели прясть, ткать, содержать в порядке домашнее хозяйство, выращивать цыплят, топить печь, почитать богов, давать мужу разумные советы. «О, эта Юлия тоже кое для чего полезна», — с таинственным видом сказала одна матрона другой. «Да уж, она умеет только одно, и только для этого и годится», — согласилась та. Клеопатра порадовалась, слушая пересуды о Юлии. Но ее радость быстро угасла, когда вину за вырождение римской молодежи возложили на «этого толстого египетского царя и прочих ему подобных», которые своим испорченным, развращенным образом жизни дурно влияют на чистых и невинных римлян. Клеопатра возмутилась и хотела объявить, что поняла насмешки и не согласна с ними. Но, подумав, решила не обращать внимания на слова ворчливых женщин. Стоит ли обижаться на болтовню старух, которые одной ногой уже стоят в могиле?