Леопард с вершины Килиманджаро - Ольга Ларионова

– Ну, Джабжа, – я только пожал плечами, – ты, братец, необъективен. Они же работают, как каторжные.

– Знаю, – сказал Джабжа, – ну и что? Работа на полный износ организма

– это не заслуга. Теперь об этом только такие мальчики, как Туан, мечтают. Да и то по глупости.

– Но если есть поколение какого-то подвига, то должны же быть и его герои!

– Вот-вот. Пара вас с Туаном. Все герои, пойми ты это. А не понимаешь

– садись в мобиль и катись в любой центр, лишь бы там было много людей.

– Не сейчас, Джабжа.

Он опять промолчал.

– Вот и пойми тебя: то – «психи», то – «все герои».

– Чего тут понимать? Герои-то – люди, а люди разные бывают. Против этого трудно было возразить.

– Да, – сказал я, – очень разные. Даже в наш век.

– Причем тут век. Вот ты тут теорию развивал, что были когда-то люди, которые не чувствовали давления времени. По скромному моему пониманию, думал ты одно, а говорил – другое. Тебе не дает покоя не Время – вообще, философски, а просто-напросто даты, принесенные «Овератором». Так?

– Так, – сознался я.

– И ты полагаешь, что люди только сейчас задумались над этим вопросом? Нет, Рамон. Узнать свой век – это с давних времен было мечтою сильных и страхом слабых. Есть такая сказка, старая-престарая, из сказок про доброго боженьку. Был такой боженька – по доброте своей людей тысячами губил, младенцами тоже не брезговал; земли целые прахом пускал. Слыхал, наверное. Сотворил этот бог людей и довел до сведенья каждого, сколь быстро он его обратно в лоно свое приберет. Ну, возни у бога в те времена много было – целую метагалактику отгрохал, нескоро руки опять до Земли дошли. А когда дошли, совершил он инспекторскую поездку по некоторым районам Средиземноморья. И первый, кто попался ему на глаза, был здоровенный детина, который крушил вполне пригодный для эксплуатации дом. «Ах ты, сукин сын, – завопил добрый боженька, – что это ты делаешь с жилым фондом!» – «А то, – ответствовал детина, – что завтра мне помирать, а чтоб соседу моему ничего не досталось, и дом свой порушу, и овец порежу». Проклял его бог и постановил: никому смерти своей не знать. С тех пор мир был на Земле. Относительный, конечно.

Мы помолчали.

– Дикая сказка, – сказал я. – И кто ее выдумал?

– А кто знает? Торгаш какой-нибудь. Мелочь человеческая. Странно только, что на эту сказку умные люди частенько ссылались. Ну, да черт с ней. Примерно в эти же времена жил другой человек. Поэт. И писал он по-другому. Вот послушай один его стих:

«Скажи мне, господи, кончину мою, и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой…»

Сдержанная сила, какое-то непоказное, бесстрашие и бесконечная искренность этих скупых слов потрясли меня.

– Подстрочник Данте?

– Да нет, подревнее. Говорят, царь Давид, только не похоже – такое бесстрашие вряд ли могло быть у человека, который слишком много терял вместе с жизнью. Скорее всего – безвестный мудрец, древние цари тоже не дураки были, – Джабжа поднялся, – умели, наверное, себе референтов подбирать.

Мы снова были в коридоре. Осталось всего четыре одинаковых двери – Джабжа прошел мимо них.

– Вот, собственно, и все. Это наши личные аппартаменты – клетушки Лакоста, Туана, моя и Илль. Да вот, кстати, и она возвращается.

Я бы не сказал, что заметил хоть какой-нибудь признак ее появления.

– Не удивляйся – мы привыкли узнавать каждый подлетающий мобиль.

– Но я не слышал ни одного.

Джабжа толкнул дверь гостиной и пропустил меня первым.

– Тем не менее за то время, пока мы осматривали эти развалины, около десятка вылетело и столько же вернулось. Центральный кибер сам распоряжается всеми механизмами и вызывает нас только в крайних случаях. Ну, ладно, экскурсия окончена. Что есть, то есть. Хочешь – бери.

– Сейчас – не могу.

– Догадываюсь. Но не отказываешься – и то хлеб.

– Очень-то я тебе нужен…

– Да так, приглянулся, знаешь.

– Вот уж не подумал бы…

И тут в комнату ворвалась Илль.

– Ага! – закричала она так, что язычки свечей испуганно шарахнулись. – Мне отпуск! На целый вечер!

Туан и Лакост, сидевшие за прекрасными агальматолитовыми шахматами, даже не подняли головы.

– Ну и пожалуйста, – буркнул Туан. – Только можно без визга? Меня и так в дрожь бросает. Нет, надо же так припереть человека!

Лакост невозмутимо поглаживал бородку двумя пальцами.

– Ну, Туан, ну, миленький, – Илль не выпускала своей жертвы, – ну, покатаемся!

– Когда выиграю.

Лакост многозначительно кашлянул.

– Ну и сохни тут! – Илль махнула на него рукой, – И сам не идет, и другого не пускает. А у Джабжи насморк. Сговорились. Ироды.

И тут она увидела меня.

Я испугался, что она сейчас повиснет на моей шее. Какое-то чудо удержало ее от этого.

– Вот, – она указала одной рукой на меня, а другой на потолок. – Есть бог на небе. Определенно.

– Есть, – отвечал я. – Определенно. И это он сегодня подсказал мне не брать с собой лыжи…

– Не выйдет, – отрезала Илль. – Лыжи в мобиле. А боги не врут, у них это строго. Чуть что – и к высшей мере, как у Вагнера.

– Из вас бы такой диктатор…

– А что, горничная – плохо?

– Мне не понравилось.

– Здорово! Как честно. А эти (большим пальцем через плечо) только и врут, только и хвалят. Ну, ладно, пошли, остатки комплиментов на свежем воздухе.

– Прекрати сопротивление, – посоветовал мне Джабжа. – Бесполезно. Теперь понимаешь, почему я тебя сманиваю. Нам всем уже вот как приходится.

Илль между тем уже выталкивала меня из комнаты. Я нечаянно оглянулся.

Черт побери, глядя на эту троицу, я готов был прозакладывать свои лыжи, что ни один из них не отказался бы быть на моем месте. Это была самая неподдельная, хорошая зависть. Так какого дьявола они отказались?

– Общий поклон, – сказал я. – Подчиняюсь грубой силе. Но за мою самоотверженную жертву потребую от вас двойной ужин. Скоро вернусь.

– Идите, идите! – Илль долбила меня в спину пальцем. – Еще упирается

Я, собственно говоря, уже и не упирался.

А в мобиле она опять сидела притихшая, и опять на полу, обхватив колени руками. А я сел верхом на сиденье, лицом к ней, и опять беззастенчиво глядел на нее во все глаза и все думал: что это я так радуюсь? И понял – это потому, что сегодня она – такая, какая есть, и я до последней ее реснички знаю, какая же она – настоящая, а когда знаешь человека так, как умудрился я узнать Илль, тогда он тебе в какой-то мере уже принадлежит.

Я знал, что когда мобиль приземлится, мне будет худо. Уж тут-то она разочтется за то, что сейчас ей приходится сидеть, прижав к груди острые коленки, и терпеть мой беззастенчивый взгляд.

Так и было. Илль выскочила первая, едва мобиль шлепнулся на снег, я кинул ей все ее снаряжение и неловко выпрыгнул сам, слегка подвернув ногу. Хорошо еще, что она не видела: я не сомневался, что такой факт послужил бы у нее поводом для насмешек, а не забот.