Правила счастья кота Гомера. Трогательные приключения слепого кота и его хозяйки - Гвен Купер

как будто ему вдруг выстрелили в шею зарядом транквилизатора. В тот день ко мне зашел мой друг Феликс: «Похоже, Гомер не разделяет твоих музыкальных вкусов». Я на это только пожала плечами: «О вкусах не спорят».* * *

Не такое это было создание, мой котик Гомер, чтобы так живо реагировать только на те звуки, которые он слышит вокруг себя. Не менее важны были для него и звуки, которые он производил сам. Ему нужно было чувствовать, что мы — он и я — находимся в процессе постоянного общения друг с другом, и он никогда не ограничивался — как две мои другие кошки — молчаливыми жестами или позами. Скарлетт, например, имела привычку усесться перед своей коробкой и не сходить с места, когда ей казалось, что туалет пора почистить, а Вашти, проголодавшись, пускалась в какой-то странный ритуальный танец вокруг своей миски.

Но Гомер, конечно, не догадывавшийся, что он видим вообще и для меня в частности, игнорировал столь несовершенные методы самовыражения. Уже к трехлетнему возрасту он овладел широким диапазоном мяукающих звуков, которые своей интонационной сложностью и разнообразием нюансировки приближались к человеческим.

Он все еще пребывал в убеждении, что если он не издает никаких звуков, то, значит, я его не вижу. И ни на минуту не оставлял попыток прямо у меня под носом провернуть что-нибудь эдакое, чего делать не следовало. Раньше, когда он был еще котенком, в ответ на команду «нельзя!» он изображал полнейшее недоумение. Откуда она всегда точно знает, что я делаю? Теперь же он спорил со мной, издавая громкое, писклявое «ми-е-е-е-е-е», которое, как мне казалось, означало: «Мам, да брось ты, ей-богу!»

У него было особое «мяу», которое означало: «Где моя игрушка? Не могу найти мою игрушку», а было еще другое «мяу», чуть длиннее, которое означало: «Ура, я нашел свою игрушку, теперь поиграй со мной!» Был еще низкий, утробный, протяжный вой, который обычно раздавался, когда я была чем-то полностью поглощена, например каким-нибудь фильмом, и часа два подряд игнорировала его. Этот крик явно означал: «Мне ску-у-у-у-учно!» И прекратить его можно было, только предложив ему какую-нибудь игру (игрушку) в порядке компенсации.

Еще у него были короткие радостные «мявки» вполголоса, которыми он приветствовал меня, когда я входила в дверь: привет, наконец-то ты пришла! А глухое жалобное «мяу» в конце фразы, словно вопросительный знак в конце предложения, означало, что Гомер уснул и не видел, как я вышла из комнаты, а потом проснулся и хочет знать, куда я подевалась. Пронзительное, настойчивое «мяу», которое раздавалось нечасто, отзывалось холодом у меня внутри, потому что означало, что Гомер застрял где-то или на верхушке чего-то и не знает, как ему оттуда выбраться. «Где ты, Гомер, мой медвежонок!» — звала я тогда, пытаясь отыскать его по голосу. Если мне доводилось говорить по телефону дольше обычного, неизменно раздавалось настойчивое, атональное «р-мяу, р-мяу, р-мяу», которое неизбежно заставляло меня отвлечься от беседы. Словно маленький ребенок, заводил он свое бесконечное: «Мамочка! Мамочка! Мамочка!», покуда я, закрыв трубку ладонью, не отзывалась с досадой: «Гомер, ты что, не видишь, что я разговариваю!»

Вот так почти все, пообщавшись с Гомером некоторое время, забывали, что он слепой. И со мной такое тоже случалось.

* * *

Одним из развлечений, которое я теперь могла себе позволить, была подписка на газету — я впервые в жизни выписала газету на собственное имя. Неспешное перелистывание страниц за завтраком превратилось в неотъемлемый и очень важный элемент моего утреннего ритуала. Очень скоро и для Гомера доставка газеты стала важным пунктом распорядка дня. Дело было вовсе не в том, что он вдруг испытал жгучий интерес к мировым событиям. А в том, что эти добрые люди, сотрудники типографии, где печаталась газета, считали своим долгом каждое утро, минута в минуту, доставлять ее к моему порогу свернутой в трубочку и стянутой резинкой.

Эти резинки Гомера раньше никогда не интересовали, хотя кошки их обычно любят. Они, как правило, не могут выдумать ничего лучше, как глотать их, — привычка опасная, а иногда и фатальная. Если мне случалось потерять такое резиновое колечко и оно попадало в когти Скарлетт или Вашти, они обычно весело играли с ним и грызли его, пока я не замечала и не забирала. Гомер в таких случаях обычно сидел, навострив уши, пытаясь понять, чем, собственно, эта игра так интересна. Нет, ребята, я просто не понимаю, в чем здесь фишка?

Но потом Гомер обнаружил, что резинка, если туго натянуть ее на скатанную в рулон газету, а потом дернуть коготком, издает звук!

Это открытие, как и множество великих открытий, было сделано случайно. Однажды утром я положила свою газету, перехваченную резинкой, на кофейный столик, а сама вышла на кухню, чтобы взять сок и тосты. Тем временем Гомер запрыгнул на столик, чтобы изучить обстановку. Из кухни я услышала: брынь! Затем последовала пауза, а потом снова: брынь! Вторая пауза была короче первой, а потом прозвучало: брынь-бррррынь-брынь. Брынь. Я вышла из кухни и обнаружила, что Гомер с величайшим любопытством склоняет голову то влево, то вправо и в состоянии глубочайшего транса сидит над еще вибрирующей резинкой, как, видимо, и просидел с того момента, как прозвучал первый звук. Он снова дернул резинку коготком, заставив ее вибрировать, а потом прижал лапкой. Обнаружив, что при этом и звук, и вибрация прекращаются, он дернул ее опять.

«Прости, котик», — сказала я, хотя мне ужасно не хотелось мешать. Ему было так хорошо! Но я не собиралась отказываться от удовольствия пошелестеть своей утренней газетой и, уж конечно, не собиралась отдавать резинку во владение Гомеру. Я развернула газету, а резинку бросила в мусорное ведро. «Вот так!» — подумала я.

Как и все кошки, Гомер был пленником своих привычек. А будучи слепым, он зависел от привычек даже больше, чем другие кошки. Например, он всегда укладывался, свернувшись калачиком по левую сторону от меня. А может быть, и представления не имел, что у меня есть правая сторона, — столь глубоко укоренилась в нем привычка сидеть слева. Если я усаживалась на диван так, что свободное место оставалось только справа, Гомер начинал бродить вокруг в замешательстве, нервно мяукая, пока я не двигалась.

Когда я установила на кофейном столике набор пузатых деревянных подсвечников, Гомеру потребовалось несколько недель, чтоб научиться обходить их.