Сердце бога - Анна и Сергей Литвиновы

На поминках говорили о том, каким отец был умным, ярким, разносторонним, талантливым. Рассказывали истории, в которых он представал находчивым и креативным умницей (а я ни о чем подобном не знала!). Выступал, кстати, бывший главред газеты, где работали отец и мать, товарищ Знаменов – тот самый, что гнобил ее за чрезмерный интерес к судьбе бабки и в конце концов уволил. Был он маленький, старенький, лысенький, но держался уверенно и говорил округло. Потом, когда все вышли из-за стола курить, я набралась наглости и подошла к нему. Спросила, почему он мешал матери заниматься расследованием смерти Жанны Спесивцевой. «Не понимаю, о чем речь», – сказал он и надменно отвернулся. Я была столь же упорной, как бабка или маманя, и громко напомнила ему детали: пятьдесят девятый год, квартира, Кутузовский, убийство. Восемьдесят восьмой, мама, Кутузовский, Вилен… «Представления не имею, о чем вы», – бросил он и удрал, кинулся к коляске вдовы – выказывать соболезнования.

Вот какую вереницу воспоминаний вызвал у меня переезд из М. в мою московскую квартиру. Да, богатая я получилась наследница – однако отдала бы все, что у меня имелось, лишь бы они – мама, отец, прабабка с пратеткой – подольше от меня не уходили. Только сейчас я поняла со всей остротой, насколько же мне их не хватает. Не стало тех людей, которые любили меня ни за что, просто так. Просто за то, что я есть. Я понимала, что выйду замуж – за своего Ярослава (а может, кто другой подвернется) – и буду делать все, чтоб супруг меня любил. Однако все равно он станет любить меня за что-то – за приготовленный обед, за внимание к его проблемам, за ночь страсти, за… за… А чистой, бескорыстной любви мне теперь предстоит ожидать только от будущих детей – и то, ох, насколько она недолговечна, эта детская любовь…

Квартиру мне Шербинский подарил не абы какую, а со свежим ремонтом и мебелью. Ничего сверхъестественного, но хорошая техника и сантехника, веселенькие обои, кровать и шкаф из натурального дерева. Окна выходили вовнутрь двора-колодца, откуда поднимались ароматы восточной кухни (на первом этаже сталинского дома действовало японское кафе). Я подключила холодильник, поставила в него йогурт, кефир и диетическую колу, купленные в магазинчике на углу. Встречи с ветераном Пайчадзе и с поэтом Рыжовым предстояли мне только завтра. Сегодня у меня свободное время, и надо использовать его, чтобы пробежаться по магазинам. Москва, конечно, не Лондон, не Берлин и не Париж, и выбор здесь у́же, а цены выше. Но в нашем М. с обновками дела обстоят еще хуже, поэтому всякий выезд в столицу империи я старалась использовать для шопинга. На кухне я перекусила (купленным в магазине на углу) сэндвичем. Чтоб не скучно было, послушала песни Радия Рыжова, скачанные вчера с сайта на телефон. Песни мне неожиданно понравились.

Отдыхает за окномОсень загорелая…Много верст она прошла,И мы прошли за ней.Целый день мечусь как зверь,Ничего не делая –Осень, поздний твой огоньАда пострашней.Ох, скорей бы это всеЗамело-завьюжило!Иль скорей бы дождь заладил –Злой, наискосок!Мне напомнил твой огонь,Как сквозь небо южноеСмотрит месяц золотойНа золотой песок…[20]

Вот ведь странно: мне даже захотелось повидаться с тем, кто это придумал…

…Что я и сделала назавтра. Только сперва поехала на условленное рандеву с другим старичком – Георгием Михайловичем Пайчадзе из совета ветеранов авиамоторостроительного завода. Когда я бываю в столице, стараюсь не передвигаться на наземном транспорте. Дело не только в экономии денег, но и в сбережении времени. Полагаюсь на метро – и собственные ноги! Я доехала от «Рижской» до «Курской», а потом дошагала переулками и дворами до набережной Яузы. Навигатор заботливо вел меня.

Конструкторское бюро (и музей при нем) располагалось в величественном здании постройки пятидесятых годов. Я подумала: как много (и хорошо) тогда строили! Я в своем М. живу в сталинском доме, и московская моя квартира – родом из тех времен. Тогда закладывали краеугольные камни всех космических успехов. И делали свои, неплохие для тех времен, автомобили и самолеты. И величественное метро строили. Может, тогда и впрямь был для России золотой век? Великая эпоха?

Старик Пайчадзе ждал меня на проходной. Музейная дама не обманула, был он живой и статный, только седой как лунь и с густыми седыми бровями. Пропуск для меня оказался приготовлен. Вдохновленный тем, что хоть какое-то массмедиа проявило интерес к ветеранам любимого предприятия, он довольно быстро – я едва поспевала – промчал меня по коридорам учреждения. Вряд ли завод и проектное бюро переживали сейчас счастливые времена, потому что в коридорах мы пробежали мимо изрядного количества вывесок различных туристических и рекламных агентств и торговых фирм. Наконец, старичок втолкнул меня в большое двусветное помещение музея. Оно было уставлено макетами разнообразных воздушных судов, военных и гражданских, а по стенам увешано бесчисленными фотографиями. «История нашего предприятия, – торжественно и громко (явно проблемы со слухом) провозгласил Георгий Михайлович, – уходит своими корнями в дореволюционную Россию!» И – началось! Пайчадзе обрушил на меня груды информации. Сыпал названиями моторов. Объяснял, чем они отличаются и как совершенствуются. Рассказывал, на какие марки воздушных судов, военных и мирных, устанавливаются. Какую роль сыграли в победе в Великой Отечественной войне и в сдерживании вероятного противника во времена войны холодной. Очень скоро я потеряла нить, но боялась прервать – очень уж окрыленным и вдохновленным выглядел товарищ, как бы не обиделся.

– Простите, – наконец решилась я, – а что Старостин Федор Кузьмич? Я ведь о нем собираюсь писать.

Седовласый на мгновенье сбился, но парировал:

– Федор Кузьмич Старостин являлся на нашем предприятии одним из видных организаторов производства. Будучи освобожденным секретарем партийного бюро (на правах райкома), он осуществлял руководство коллективом в течение долгого периода времени, более двадцати лет. Его вклад в общие успехи того периода трудно переоценить! – А затем, словно старый робот, вновь съехал на былую программу: моторы, разработки, поставки, самолеты. Старческая ригидность – так это называлось. (Это слово я узнала еще лет в четырнадцать, во времена моей подростковой борьбы с прабабкой Лизаветой и пратеткой Фросей.)

Краем своего склеротического мозга он, вероятно, все же понимал, что меня интересует совсем другое, однако пока не выговорил запланированное, не остановился. «И все-таки расскажите мне о Старостине», – пропищала я. Пайчадзе свирепо зыркнул из-под огромных седых бровей и потащил меня к одному из стендов. Там имелась фотография мощного старикана в гражданском пиджаке, но с орденскими планками. Лицо у него, что называется, было волевое – как у советского артиста Михаила Ульянова в роли председателя колхоза. Мой добровольный экскурсовод повторил пассаж о Федоре Кузьмиче как о видном организаторе производства.

«Скажите, – попросила я, невольно входя в роль журналистки, – а вы можете рассказать о нем что-то живое? Яркое?» Старикан лишь на секунду задумался, а затем, видимо, с легкостью переключился на новую программу и вывалил на меня целый ворох воспоминаний о секретаре парткома (на правах райкома). Все они оказались похожи друг на друга как две капли воды. Например. На предприятии не удавалось наладить выпуск нового изделия, подводили смежники. Или – было трудно с детскими садами. Или с жильем для молодых специалистов. Или с постройкой загородной базы отдыха. И тогда Федор Кузьмич говорил: «Я дойду до самого…!» – тут называлась фамилия из прошлого, которую я вроде бы слышала, но которая мне ничего не говорила: «До самого Устинова… Самого Промыслова… Самого Косыгина… – и как финал-апофеоз: – Самого Брежнева…» Всякий раз парторгу Старостину удавалось настоять на своем, и заканчивался каждый эпизод его эпоса одинаково: все налаживалось, смежники переставали подводить, детские сады, базы отдыха и общежития возводились бравыми темпами.

«А о его военной биографии вы не расскажете? Ведь Федор Кузьмич, насколько я знаю, был генерал-полковником в отставке?» – прорвалась я, когда эпизоды жития Старостина окончились.

– В военные годы, – торжественно провозгласил Пайчадзе, – Федор Кузьмич был полковником, а затем генералом военной контрразведки СМЕРШ. А потом служил в органах. Поэтому за такого рода информацией вам следует обратиться в соответствующие инстанции с официальным запросом. – Слова «органы» и «инстанции» он произнес, торжественно и благоговейно понизив голос. «Ну, ни в какие инстанции я обращаться не буду», – чуть не брякнула я, но вовремя схватила себя за язычок. Вместо этого осведомилась: