Грозовой перевал - Эмилия Бронте

заблудшей овце брести своею дурною стезей, а злой зверь притаился у овчарни, выжидая своего часа, чтоб наброситься и растерзать овцу.

XI

Не раз, когда я раздумывала об этом в одиночестве, меня охватывал внезапный ужас. Я вскакивала, надевала шляпу, чтоб пойти на ферму — узнать, как они там живут. Совесть внушала мне, что мой долг — предупредить Хиндли, растолковать ему, что люди осуждают его образ жизни; но я вспоминала затем, как закоснел он в своих дурных обычаях, и, не чая обратить его к добру, не смела переступить порог его печального дома; я даже не была уверена, будут ли там мои слова приняты, как должно.

Как-то раз я вышла за старые ворота и направилась по дороге к Гиммертону. Было это как раз о ту пору, до которой я дошла в моем рассказе. Стоял ясный морозный день; голая земля, дорога твердая и сухая. Я подходила к каменному столбу у развилины, где от большака отходит налево в поле проселочная дорога. На нетесаном песчанике вырезаны буквы — с северной стороны Г. П., с восточной Г., с юго-западной М. С. Это веха на пути к Скворцам, к Перевалу и к деревне. Солнце зажгло желтым светом серую маковку столба, напомнив мне лето; и сама не знаю, с чего бы, что-то давнее, детское проснулось в моем сердце. Двадцать лет назад мы с Хиндли облюбовали это местечко. Я долго глядела на выветренный камень; и, нагнувшись, разглядела у его основания ямку, все еще набитую галькой и ракушками, которые мы, бывало, складывали сюда вместе с другими более тленными вещами. И живо, как наяву, я увидела сидящим здесь на увядшей траве товарища моих детских игр, — увидела его темную квадратную голову, наклоненную вперед, и маленькую руку, выгребающую землю куском сланца. «Бедный Хиндли!» — воскликнула я невольно. И отпрянула: моим обманутым глазам на мгновение привиделось, что мальчик поднял лицо и глядит на меня! Он исчез; но тут же меня неодолимо потянуло на Перевал. Суеверное чувство побудило меня уступить своему желанию. «А вдруг он умер! — подумалось мне, — или скоро умрет! Вдруг это — предвестие смерти!» Чем ближе я подходила к дому, тем сильней росло мое волнение; а когда я завидела наш старый дом, меня всю затрясло. Видение обогнало меня: оно стояло в воротах и смотрело на дорогу. Такова была моя первая мысль, когда я увидела лохматого кареглазого мальчика, припавшего румяной щечкой к косяку. Затем, сообразив, я решила, что это, должно быть, Гэртон — мой Гэртон, не так уж изменившийся за десять месяцев нашей разлуки.

— Бог тебя благослови, мой маленький! — крикнула я, тотчас позабыв свой глупый страх. — Гэртон, это я, Нелли! Няня Нелли!

Он отступил на шаг и поднял с земли большой камень.

— Я пришла повидать твоего отца, Гэртон, — добавила я, угадав по его движению, что если Нелли и жила еще в его памяти, то он ее не признал во мне.

Он замахнулся, чтобы пустить в меня камень; я принялась уговаривать, но не могла остановить его: камень попал в мою шляпу; а затем с лепечущих губок малыша полился поток брани, которая, понимал ли он ее смысл, или нет, произносилась им с привычной уверенностью и исказила детское личико поразившей меня злобой. Поверьте, это меня не столько рассердило, сколько опечалило. Чуть не плача, я достала из кармана апельсин и протянула мальчику, чтоб расположить его к себе. Он сперва колебался, потом выхватил у меня гостинец, точно думал, что я собираюсь подразнить его и затем обмануть. Я показала второй апельсин, держа его так, чтоб он не мог дотянуться.

— Кто тебя научил таким словам, мой мальчик? — спросила я. — Неужто священник?

— К черту и тебя, и священника! Давай сюда! — ответил он мне.

— Ответь мне, где ты этому научился, тогда получишь, — сказала я. — Кто тебя учит?

— Папа-черт, — был ответ.

— Так. И чему ты учишься у папы? — продолжала я. Он подпрыгнул, чтобы выхватить апельсин. Я подняла выше. — Чему он тебя учит? — спросила я.

— Ничему, — сказал он, — только чтоб я не вертелся под ногами. Папа меня терпеть не может, потому что я его ругаю.

— Ага! А ругать папу тебя учит черт? — сказала я.

— Не-ет, — протянул он.

— А кто же?

— Хитклиф.

Я спросила, любит ли он мистера Хитклифа.

— Угу, — протянул он опять.

Я стала выпытывать, за что он его любит, но добилась столько слов:

— Не знаю! Папа задаст мне, а он папе… он бранит папу, когда папа бранит меня. Он говорит, что я могу делать, что хочу.

— А священник не учит тебя читать и писать? — расспрашивала я.

— Нет, мне сказали, что священнику вышибут… все зубы и… и заставят проглотить их, если он только переступит наш порог. Так обещал Хитклиф!

Я отдала ему апельсин и попросила сказать отцу, что женщина, по имени Нелли Дин, хочет с ним поговорить и ждет его у ворот. Он побежал по дорожке и скрылся в доме; но вместо Хиндли на крыльце появился Хитклиф; и я тут же повернула назад, помчалась не чуя ног вниз по дороге и не остановилась, пока не добежала до развилки, и так мне было страшно, точно я увидела домового. Тут нет прямой связи с историей мисс Изабеллы, но после этого случая я решила, что буду держать ухо востро и не пожалею сил, а не дам дурному влиянию захватить Скворцы: пусть даже я вызову бурю в доме, отказавшись потворствовать во всем миссис Линтон.

В следующий раз, когда явился Хитклиф, случилось так, что наша барышня кормила во дворе голубей. За три дня она не перемолвилась ни словом с невесткой; но свои капризы она тоже бросила, и для нас это было большим облегчением. Хитклиф, я знала, не имел привычки оказывать много внимания мисс Линтон. А сейчас, увидев ее, он первым делом обвел осторожным взглядом весь фасад дома. Я стояла на кухне у окна, но отступила так, чтоб меня не видели. Затем он пересек площадку, подошел к мисс и что-то ей сказал. Она, как видно, смутилась и хотела убежать; он удержал