Крымская кампания 1854 – 1855 гг. - Кристофер Хибберт

Теперь вице-адмирал Корнилов мог чувствовать себя в безопасности. «Не важно, сколько солдат противник сосредоточит на южном участке бухты, – писал он, – теперь мы не боимся, что не сможем отразить штурм. Разве что Бог отвернется от нас. Ведь на все его воля, и, что бы он ни делал, люди должны смиренно повиноваться ему, ибо он всегда прав».

Тотлебен тоже мог позволить себе вздохнуть с облегчением. С каждым днем оборона становилась все прочнее. Когда стало ясно, что союзники намерены перейти к осаде города, войска гарнизона восприняли это известие так, будто выиграли великую битву. Как писал Тотлебен, «каждый радовался этому счастливому известию».

Три недели союзники не предпринимали на юге города никаких действий. Их орудия молчали. Корабли флота спокойно стояли на якоре. Только колыхание на ветру тысяч палаток напоминало о присутствии огромных армий, а недавно отстроенные укрепления свидетельствовали об их намерениях.

Глава 9 БОМБАРДИРОВКА

Оборона была полностью парализована.

Подполковник Франц Иванович Тотлебен

I

«Лично я считаю, – написал в начале октября генерал Эйри лорду Хардинджу в Уайтхолл, – что нам придется остаться здесь на зиму». К тому времени это мнение разделяла большая часть офицеров армии.

Вначале все были приятно удивлены неожиданной красотой местности к югу от Севастополя. «Это прекрасная страна, – писал родителям корнет Фишер, – она очень похожа на Англию. Дома великолепно, просто роскошно обставлены». Здешние жители ему тоже очень понравились: «Они выглядят очень доброжелательными и приятными, всегда вежливы с нами, носят длинные белые блузы, брюки и шляпы и очень похожи на нас, англичан». Последнее утверждение в устах англичанина звучало настоящим комплиментом. И на самом деле после Болгарии Крым всем казался благословенным местом. Иногда здесь шли дожди, но погода все еще была довольно теплой и почти всегда солнечной. Здоровье солдат заметно улучшилось; к 9 октября каждый имел свое место в палатке. Всюду росли фрукты, которые все легко могли собирать. Офицеры покупали, а солдаты просто воровали домашнюю птицу. Вода, солома и дрова были в изобилии. Гардемарины с веселыми криками охотились в море на гусей и уток. «В день мы получаем 1 фунт галет, 3/4 фунта свинины или 1 фунт свежего мяса и 1/4 бутылки рома, – писал своей родственнице лейтенант Ричардс, – не много для того, чтобы прожить, может быть, скажете Вы. Но мы добавляем к этому капусту, турнепс, домашнюю птицу, тыкву, арбузы и прекрасный виноград. Здоровье солдат значительно улучшилось. Иногда удается даже полакомиться медом из ульев». Корабли смогли наладить отличное снабжение, и, несмотря на то что цены были довольно высокими, поскольку деньги больше некуда было тратить, никто не жалел их на покупку товаров. Офицеры охотно платили по 2 фунта 17 шиллингов за ветчину, по 3 шиллинга за фунт соли, 5 шиллингов за фунт мыла, по 1 шиллингу 3 пенса за свечи, 1 шиллинг за хлеб, 10 шиллингов за бутылку шерри и 1 шиллинг за унцию табака.

Со стороны моря ветер доносил звуки приятных мелодий из французского лагеря. Из турецкого лагеря долетали громкие звуки труб, далекие от гармонии, которые можно было назвать музыкой лишь при наличии достаточного воображения. Землю покрывала зеленая трава и голубые крокусы. Этот рай можно было сравнить с теми местами, откуда пришли армии союзников.

Британский штаб расположился на одной из загородных дач, окруженной надворными постройками. Белое одноэтажное здание штаба, покрытое красной черепицей, выходило во двор, где расположился палаточный городок офицеров штаба. По обе стороны двора, обнесенного низким забором, находились каменные и глиняные хозяйственные постройки и навесы, которые использовались как служебные помещения и стойла для лошадей. Дачу окружало примерно 6 акров виноградников. Раглан и его соратники находили свою новую резиденцию весьма приятной.

Однако по мере того, как проходила теплая ранняя осень и становилось ясно, что войскам придется задержаться здесь на неопределенное время, настроение солдат менялось. После прибытия в Балаклаву никто не сомневался, что вскоре Севастополь будет вынужден сдаться. В течение двух дней тяжелые осадные орудия превратят город в развалины. Но прошла неделя, осадные орудия все еще не подошли, затем артиллерийский огонь из города становился все более интенсивным. Пока он приносил мало вреда осаждающим, но все понимали, какой ущерб может причинить союзникам, решись они перенести свои траншеи ближе к городу. Сама работа по оборудованию траншей, параллельных и зигзагообразных путей подхода казалась неблагодарным делом и не была начата до 9 октября. Под тонким слоем грунта земля была твердой и каменистой; за день удавалось преодолеть лишь очень небольшой участок. И все время в оптику можно было наблюдать этих «проклятых русских», которые, по словам корреспондента «Таймс», работали как пчелы. «Женщины и дети подносят новые корзины с землей, и вот уже можно видеть, что высящуюся перед нашими позициями белую башню окружают двойные ряды укреплений для пехоты и артиллерии».

Причиной недовольства и постоянных жалоб солдат были не только инженерные работы, которые выполнялись неохотно и катастрофически медленно. За несколько дней благодатная земля, которая, казалось, подверглась нашествию саранчи, опустела. Армия была вынуждена вернуться к скудному пайку из солонины и галет, от одних мыслей о которых у солдат возникало расстройство желудка. Вновь вспыхнула холера. Из расположенного в Балаклаве госпиталя сообщали, что только в первую неделю от холеры умирало по 25 человек в день. Из-за недостатка лекарств больных приходится лечить только опиумом и ромом. Балаклава превращалась в переполненную зловонную помойку. Корабли стояли в гавани борт в борт, как сельди в консервной банке. На пристани повсюду в беспорядке было навалено армейское имущество: коробки, мешки, охапки сена, кучи мусора высились на земле и в воде. Офицеры тыловых служб с кипами накладных, квитанций и списков прокладывали себе путь в этой сутолоке, пытаясь привести этот хаос хоть в какое-либо подобие порядка. То здесь, то там им приходилось сталкиваться с разгневанными боевыми офицерами, которые всячески демонстрировали им свое пренебрежение и ненависть только за то, что тыловики пытались честно выполнять свои обязанности. Тыловых офицеров обвиняли в нечестности и хищениях. «Этот чертов Комиссариат, – писал домой лейтенант Ричардс, – превратил несколько оставленных жителями домов в склады, как они их называют. Если вы хотите там что-нибудь получить, то встречаете на складе господина тылового офицера Джонса, Смита или Робинсона, курящего сигару (которая наверняка предназначалась для армии и которую он, конечно, украл), и он вам заявляет, что, к сожалению, искомое имущество находится где-то на складе, но у него сейчас нет времени на поиски».