У алтаря любви - Дорин Малек

– Желаю не промокнуть, – пожелал Марк Тиберию, покидая караульное помещение.

– Постараюсь, – отсалютовал им он.

– Ты сейчас идешь прямо в дом Сеяна? – спросил Септим, когда они вышли из караульной будки под проливной дождь.

– Нет, надо еще как-то убить время. Сначала Юлия встретится с врачом – ей разрешено покидать атрий для консультаций с врачом.

– Давай зайдем ко мне и выпьем чего-нибудь, сегодня я даже не пойду в бани, иначе утону, прежде чем доберусь туда.

Марк засмеялся.

– Только персидский муссон мог помешать тебе пойти в бани.

– Итак, зайдешь ко мне выпить?

– Почему бы и нет, – согласился Марк.

Оба друга поспешили в направлении Палатинского холма, наклоняя головы под проливным дождем. В доме Гракха их встретил слуга, приняв промокшие плащи, провел в гостиную, где горел камни, а сенатор Гракх предавался вечерним возлияниям перед ужином.

– О Марк, как хорошо, что сын привел тебя! Ты редко у нас бываешь. Садись и обсушись, а я прикажу Кастору принести вина, – он позвонил в серебряный колокольчик, появился слуга, выслушав указания хозяина, удалился.

– Вы похожи на двух матросов, которым удалось бежать от киликийских пиратов, – смеясь, заметил Гракх. – Вам не пришлось добираться до берега вплавь?

– Вроде не заметил, чтобы ты сегодня рискнул выйти на улицу, – откликнулся Септим, ощупывая мокрую тунику.

– Я был в Сенате, когда ты спал до обеда, и если бы пользовался паланкином, как остальные цивилизованные люди, то не промок бы.

– Паланкины претенциозны, – отозвался Септим.

– Только для тех, кто считает себя недостойным их, – парировал сенатор.

– Как прошла сегодня сессия в Сенате? – поспешно задал вопрос Марк, чтобы не дать разгореться ссоре между отцом и сыном.

– О, этот старый глупец Луций Котта все еще продолжает что-то бормотать о Сивиллиных книгах, – ответил Гракх. – И что хуже всего, народ прислушивается к нему.

– Возможно, Цезарь платит ему за эти предсказания, – мрачно предположил Септим. – Он способен на все, чтобы достичь, чего хочет.

– Цезарь не стал бы этого делать, – упрямо заявил Марк. – Он хочет избежать всех этих разговоров, связанных с титулом царя. А кроме того, Сенат не станет присуждать ему этот титул из-за бормотания этого дряхлого понтифика.[27]

– Да, но Марк Брут и Гай Кассий верят этим предсказаниям о Парфии, – мрачно заметил сенатор.

– Откуда тебе это известно? – задал вопрос Септим.

– Они хранили молчание и выглядели встревоженными, – ответил сенатор, и оба молодых человека рассмеялись.

– Не смешно, – буркнул сенатор. – Котта предлагает провести голосование под наблюдением магистратов, а это ставит Брута и Кассия в неудобное положение. Если они осмелятся возражать, то открыто объявят себя врагами Цезаря, а если промолчат, он станет царем.

– Неудивительно, что у них несчастный вид, – засмеялся Септим. Его усмешка стала еще шире, когда в гостиную вошел Кастор, неся золоченые бокалы па инкрустированном подносе.

– Вот твое вино, Марк, – Септим подал другу бокал вина.

Они продолжали беседу о предстоящем праздновании Нового года, пока не приблизилось время свидания Марка. Он отклонил приглашение сенатора отужинать вместе и попрощался. К вечеру дождь прекратился, воздух пропитался свежестью и запахом первых весенних цветов. Быстро пробежав короткое расстояние до дома Сеяна, Марк перепрыгнул через заднюю стену, попал в заросли кустарника – его обдало обильными каплями воды. Пробравшись через кусты, заметил чей-то силуэт у окна, осторожно подняв голову, увидел старого Нестора, открывавшего окна. Марк подождал, пока слуга уйдет и пробрался на галерею, прижимаясь к внешней стороне стены, добрался до дверей спальни.

Комната была пуста – Юлия еще не пришла.

Он отошел от двери, сердце начало учащенно биться: неужели что-то случилось? Врач уже должен уйти. Марк закрыл глаза, заставляя себя успокоиться. Затем послышался какой-то шум внутри. Заглянув снова в комнату, Марк увидел входившую Юлию. Он чуть не зарыдал от облегчения. Она разговаривала с кем-то, стоявшим позади нее. Слышались голоса, но нельзя было понять, о чем велся разговор. Подождав, пока Юлия закроет за собой дверь, он проник в комнату.

Когда он вошел, Юлия подняла голову, ее лицо выражало необыкновенную нежность, пронзившую его сердце.

– Я так боялась, что ты не придешь, – прошептала она после его поцелуя.

– Почему?

– Всегда боюсь, что ты не придешь, – сказала она, смеясь над собой и обвивая руками его талию. Марк закрыл глаза и положил подбородок ей на голову, одновременно сжимая в объятиях и наслаждаясь ее хрупкостью. Ему хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

– Как тебе удалось получить разрешение приходить сюда? – спросил он, когда она взяла его за руку и повела к постели.

– Ливия разрешила постоянно встречаться с врачом.

– Как долго?

Она пожала плечами.

– До тех пор, пока не станет возражать. Марк выглядел обеспокоенным.

– Марк, в чем дело? Мы одни. Слуги Ларвии считают, что я покинула дом. Давай не будем терять время, отведенное нам. Она страстно провела языком по его губам, но он отстранил ее, заставив себя отказаться от ее зова. Схватив ее руки, Марк их сжал в своих, покрывая поцелуями.

– Юлия, пожалуйста, послушай меня. Я хочу тебе кое-что сказать.

Она внимательно взглянула на него, ее лицо побледнело.

– Тебе нельзя больше со мной встречаться? – упавшим голосом произнесла она.

– О нет, любимая, нет, – успокоил он, обняв ее снова и закрыв глаза, чтобы не видеть отчаянное выражение глаз. – Как я уже и говорил раньше, нам нужно уехать из Рима, это единственная возможность быть всегда вместе, по сейчас мне нельзя уйти из армии.

Юлия ничего не ответила, можно было только догадываться, какое впечатление на нее произвели его слова.

– Я много думал об этом, – продолжил центурион. – Больше всего на свете мне хочется увезти тебя из Рима ради твоей же безопасности, но сейчас не могу покинуть Цезаря – я ему всем обязан. Не возьми он меня в свой легион, мне бы пришлось до сих пор быть бедным фермером на Корсике и проклинать судьбу. Кризис в самом разгаре, для него наступило время испытаний: может ли начальник первой когорты, главный метатель копья, стоять в стороне, если вдруг начнется гражданская война, – меня же невозможно заменить. Подумай, какое это унижение для полководца, если один из тех, кого он поднял так высоко, покинет свой пост. Враги Цезаря непременно воспользуются этим, упрекнут его в том, что он не разбирается в людях, раздавал награды человеку, недостойному их, воину, который, не задумываясь, нарушил клятву и убежал как раз в тот момент, когда в нем больше всего нуждались.