Гонцы весны - Эльза Вернер

Таким образом, первая встреча барона Гейдека с новым родственником прошла гораздо непринужденнее, чем можно было ожидать. Красота молодой невесты, конечно, повлияла на строгого дядюшку, который, несмотря на свои аристократические предубеждения, не мог не одобрить выбора племянника. Лишь по отношению к советнику Гейдек сохранил несколько холодный, хотя безупречно вежливый тон.

Присутствие посторонних делало разговор оживленным и общим, только Эдмунд был необыкновенно молчалив и рассеян, но ни за что не хотел сознаваться, что это каким-либо образом связано с его раной, а объяснял свое расстройство разлукой с Освальдом. Может быть, он не хотел признаться даже самому себе, что его угнетало нечто другое.

Гости оставались недолго, а через несколько часов и Рюстов с дочерью уехали в Бруннек. Эдмунд проводил невесту до коляски и нежно простился с ней. Затем он вернулся к себе в комнату, но ему было не по себе; его терзало какое-то странное беспокойство. Наконец он лег на софу и попробовал читать, но не понимал смысла прочитанного. На обычно ясном челе молодого графа сегодня собирались крупные морщины, какая-то навязчивая мысль сверлила его мозг, все время возвращаясь к тем словам, которые он услышал в комнате матери. Что он не должен был знать? Что так тщательно скрывалось от него?

Эдмунд вовсе не привык чувствовать себя чем-нибудь недовольным, задумываться над чем-либо загадочным, и такое состояние было для него невыносимо. В конце концов он бросил книгу, встал и направился к дяде.

Барон Гейдек, приезжая к сестре, обычно поселялся в комнатах для гостей, находившихся на верхнем этаже, и вскоре после отъезда гостей ушел к себе. Он стоял перед камином, старательно растапливая его. При виде племянника он изумился, но его изумление, казалось, было не из приятных.

— Я помешал тебе? — спросил Эдмунд, заметивший это;

— О, нисколько, но, по-моему, с твоей стороны крайне легкомысленно, что ты не обращаешь ни малейшего внимания на свою рану и бродишь по замку, вместо того чтобы спокойно лежать у себя на диване.

— Мне же позволено выходить из комнаты, — возразил Эдмунд, — а я хотел поговорить с тобой. Ты приказал затопить камня? Тебе не будет жарко при сегодняшней погоде?

— Я нахожу, что здесь очень прохладно, в особенности к вечеру, — ответил барон, опускаясь в стоявшее у камина кресло и жестом приглашая племянника сесть против него.

Но Эдмунд остался стоять.

— Я хотел просить тебя объяснить мне те слова, которые случайно услышал при входе к маме, — без лишних слов начал он. — В присутствии мамы я не хотел настаивать на этом, она, действительно, очень расстроена. Но теперь мы одни, а эти слова не дают мне покоя! Что Они означают?

Гейдек нахмурился.

— Я уже сказал тебе! Я говорил об отношениях в нашей семье, которые, впрочем, уже давно разрешены и забыты, однако могут больно задеть тебя.

— Но я уже не ребенок, — с необыкновенной серьезностью промолвил Эдмунд, — и, вероятно, могу попросить, чтобы меня посвятили в наши семейные дела. Речь шла о тайне, которая могла бы разрушить счастье здесь, в Эттерсберге. Сейчас я — владелец Эттерсберга, следовательно, дело касается меня, и я имею право спросить об этом. Раз и навсегда, дядя, я хочу знать, в чем дело!

Требование было выражено так энергично, что вовсе было не свойственно характеру молодого графа, но барон Гейдек только пожал плечами.

— Оставь меня в покое со своими вопросами, Эдмунд! — нетерпеливо ответил он. — Как ты можешь с таким упрямством привязываться к слову? Ведь это были просто слова, которые сплошь и рядом встречаются в разговоре и не имеют никакого значения.

— Но ты говорил очень возбужденным тоном.

— А ты, несмотря на свое отвращение к подслушиванию, все же стоял некоторое время у двери.

— Если бы я хотел настолько унизиться, то знал бы теперь больше, и мне не нужно было бы просить у тебя объяснения, — раздраженно возразил Эдмунд.

Гейдек закусил губы. Он мог предполагать, что случилось бы, если бы племянник, действительно, унизился до подслушивания, но осознавал необходимость отклонить его дальнейшие вопросы и потому ответил с холодной решимостью:

— Это обстоятельство касается главным образом меня, и потому я не желаю подробно разбирать его. Думаю, что этого более чем достаточно для тебя и тебе нечего больше осаждать вопросами мать. А потому перестань говорить об этом!

На такое объяснение, данное с полной решительностью и всем авторитетом бывшего опекуна, ничего нельзя было возразить. Эдмунд замолчал, но чувствовал, что ему не только не сказали правды, но, наоборот, даже старались отвлечь от нее. Тем не менее он видел, что от дяди ничего не добьется и что ему нужно отказаться от дальнейших расспросов.

Гейдек, по-видимому, хотел совсем уйти от разговора. Он схватил кочергу и с шумом стал мешать ею дрова в камине. Его движения выражали крайнюю степень беспокойства и с трудом сдерживаемого волнения. При этом он неосторожно нагнулся слишком низко, и когда огонь вдруг вспыхнул и вырвался из камина, Гейдек с подавленным стоном отдернул руку назад.

— Ты обжегся? — спросил Эдмунд, очнувшись.

Гейдек смотрел на руку, на которой появилась красная полоса ожога.

— Удивительно глупо сделан этот камин! — воскликнул он, давая выход своему раздражению, и быстро выхватил из кармана носовой платок, чтобы приложить его к обожженной руке.

Но вместе с платком вылетел и другой предмет, упавший на пол и покатившийся к самым ногам Эдмунда, Гейдек сразу же наклонился за ним, но было уже поздно — племянник опередил его и поднял раскрывшийся медальон, ослабевший замок которого при падении не смог удержать крышку. Какой-то рок висел над этим несчастным портретом! Перед самым уничтожением он попал в руки именно того, кто никогда не должен был его видеть!

— Мой портрет? — с величайшим изумлением спросил Эдмунд. — Откуда он у тебя, дядя?

С лица барона сбежала вся краска, но только на один миг. Он знал, что здесь было поставлено на карту. Страшным напряжением воли ему удалось сохранить самообладание, и он ответил, стараясь воспользоваться ошибкой племянника:

— Ну да! Почему бы мне и не иметь твоего портрета? Вместе с тем он сделал попытку взять медальон из рук графа, однако тот отступил от него и не возвращал своей добычи.

— Но я никогда не позировал для него. И что значит форма, которой я никогда не носил?

— Эдмунд, отдай мне медальон! — кратко и повелительно приказал Гейдек, снова пытаясь завладеть медальоном.

Его старания были тщетны. Не будь предыдущего разговора в комнате графини, Эдмунд, вероятно, удовлетворился бы любым объяснением, потому что подозрение и недоверчивость были вовсе не свойственны его открытому характеру. Но теперь и то, и другое было внушено ему, теперь он знал, что за этим скрывается какая-то тайна. Инстинкт подсказывал ему, что это было связано с этим портретом, и он настойчиво искал ответ на свой вопрос, не подозревая, чем это может закончиться.