Довлатов - Анна Ковалова

Хотя сама идея «Эстонского букваря» была очень интересная, и я надеялся, что редакция ее не оставит. Однако, к сожалению, это дело не было продолжено.

Валерий Воскобойников:

Его беда была в том, что он слишком хотел стать советским писателем. Сережа не только работал в самых разных газетах, но также писал и для «Юности», и для «Крокодила», и для «Костра». Талант Довлатова не вмещался в рамки, предоставляемые литературе в то время. Он не раз жаловался мне: дают заказную работу, и вроде бы исполнить ее просто. А потом вдруг оказывается, что это так трудно, неприятно, даже мучительно. Если пишешь на тему, которая тебя на самом деле совершенно не интересует, нужно быть или законченным циником, или мучиться. Ведь в прозу хочется внести некоторое изящество, иначе она не будет литературой. А как ты внесешь изящество в очерк об обмене партийных билетов? Получалось, что хороший писатель в халтуру вкладывал больше времени и сил, чем в свои настоящие произведения. Поэтому для Сережи все это было очень тяжело. О своих редких издательских удачах, о тех рассказах, которые ему все-таки удавалось опубликовать, он почти никогда не рассказывал. Сережа мог разве что об этом упомянуть, стесняясь и морщась.

В журнале «Нева» служил мой близкий приятель — Лерман. Давно мне советовал:

— Напиши о заводе. Ты же работал в многотиражке.

И вот я сел. Разложил свои газетные вырезки. Перечитал их. Решил на время забыть о чести. И быстро написал рассказ «По заданию» — два авторских листа тошнотворной елейной халтуры. Там действовали наивный журналист и передовой рабочий. Журналист задавал идиотские вопросы по схеме. Передовик эту заведомую схему — разрушал. Деталей, откровенно говоря, не помню. Перечитывать это дело — стыжусь. В «Неве» мой рассказ прочитали и отвергли.

Лерман объяснил:

— Слишком хорошо для нас.

— Хуже не бывает, — говорю.

— Бывает. Редко, но бывает. Хочешь убедиться — раскрой журнал «Нева»…

Я был озадачен. Я решился продать душу сатане, а что вышло? Вышло, что я душу сатане — подарил. Что может быть позорнее?.. Я отослал свое произведение в «Юность». Через две недели получил ответ — «берем». Еще через три месяца вышел номер журнала. В текст я даже не заглянул. А вот фотография мне понравилась — этакий неаполитанский солист.

Милая Люда! «Юность» — черт с ней! Я написал то, что им требовалось, и они меня опубликовали, другого публиковать не стали бы. Для меня и для местного издательства это сильный прецедент. Тут есть чиновники, которые текста не прочтут, а рожу и фамилию запомнят. Адепты чистого искусства уже подняли дружный лай по поводу моего выступления. Получена такая открытка: «Портрет хорош, годится для кино, но текст беспрецедентное говно». Это кто-то напрягся из тусклой челяди Бобышева, я думаю. Подпись красноречивая — «X», по-ихнему — икс. Но это все merde — рвань и нечисть.

Валерий Попов:

Я бы не сказал, что в то время кто-то не хотел печататься из принципиальных соображений. Во всяком случае, Сережа к таким людям не относился. Он всегда хотел печататься, просто это ему не удавалось. Номенклатурные сотрудники советских редакций чувствовали в нем эстетически чужого человека. Я помню, что когда мы с ним входили в какую-нибудь редакцию (а их было много), у всех просто мускулы напрягались: так им хотелось нам нахамить. Сережа просто физически действовал на людей чиновного рода, хотя он был очень обаятельным человеком.

Тамара Зибунова:

Я жила в квартире с печным отоплением. С Сережей у нас был уговор — кто раньше придет с работы, тот идет за дровами и топит печку. И вот две недели подряд я прихожу первая, выгребаю золу, начинаю топить, готовить ужин — и тут появляется Сережа. Конечно, меня раздражало, что он специально ждал, чтобы прийти, когда все уже готово. И вот иду я с работы и негодую: «Если сейчас приду, а его нет, не знаю, что сделаю!» Прихожу домой: дров принесено на неделю вперед, печка топится, а Сережа приветливо говорит: «Томушка, у меня ужин готов!» То есть он всегда чувствовал момент — и так во всем. Как он приходил домой с похмелья — это надо было видеть. Один раз — с охапкой роз, другой — с новым торшером. Он мог быть очень трогательным и даже мою маму умилял до слез.

Когда Сережа работал, он вообще не пил. Трезвый Сережа хотел только одного — работать и чтобы никто ему не мешал. Выпивал он, как и все, в основном на вечеринках, и ничего странного в этом не было.

— Это Довлатов. Из родильного дома. Вы мне задание дали…

— А, помню, помню.

— Так вот, родился мальчик. Большой, здоровый… Пятьдесят восемь сантиметров. Вес — четыре двести… Отец — эфиоп.

Возникла тягостная пауза.

— Не понял, — сказал Туронок.

— Эфиоп, — говорю, — родом из Эфиопии… Учится здесь… Марксист, — зачем-то добавил я.

— Вы пьяны? — резко спросил Туронок.

— Откуда?! Я же на задании.

— На задании… Когда вас это останавливало?! Кто в декабре облевал районный партактив?..

Иван Трулль:

Сейчас многие говорят, что Довлатов сильно пил. Мне это слышать странно. Я думаю, это очередной миф, который сложился вокруг него. Я, например, ни разу не видел Довлатова по-настоящему пьяным. Сергей мог выпить много — это другое дело. Но на нем это почти никак не отражалось: он очень мощный был человек.

Евгений Рейн:

Несколько лет подряд я ездил к Довлатову в Эстонию. Как я теперь понимаю, эстонские годы для Сережи были временами двойственными, одновременно и «способствующими», и «мучительными». Он стал профессиональным литератором (что было для него очень важно), был признан внутри своего цеха, окружен вниманием, даже своеобразным почетом. И в то же время его изводила лживая журналистская работа, проза его пылилась без востребования в издательских кабинетах, столичный литературный поток шел мимо него. Все надежды, все жизненные планы упирались в одно — в книгу, готовившуюся в таллиннском издательстве. По обстоятельствам того времени в этом не было ничего маниловского, сверхъестественного. События более подтвердили, чем опровергли основательность выбранного Довлатовым пути. Ведь книга дошла до «чистых листов», еще две-три недели — и она вышла бы в свет, и тогда, возможно, все бы сложилось в Сережиной жизни иначе.

(Рейн Е. Несколько слов вдогонку // Малоизвестный Довлатов: Сборник. СПб., 1995. С. 398–399)

Тамара Зибунова:

Когда перед Сережей возникла перспектива издать книгу, он перестал выпивать, весь был поглощен работой. В издательстве «Ээсти Раамат» русским редактором была жена моего сокурсника и хорошая моя приятельница Эльвира Михайлова. Я отвела к ней Сережу, и Эльвира сказала, что готова работать с его рукописью. Он был счастлив и сразу же стал работать над будущей книгой — подбирать рассказы для публикации, переписывать, дорабатывать.

Я отобрал шестнадцать самых безобидных рассказов и пошел в издательство. Редактор Эльвира Кураева встретила меня чрезвычайно приветливо. Через несколько дней звонит — очень понравилось. Даем на рецензию в Тартуский университет.

— А можно самому Лотману?

— Вообще-то можно. Юрий Михайлович с удовольствием напишет рецензию, Только я не советую. Его фамилия привлечет нежелательный интерес. Пошлем доценту Беззубову. Это очень знающий человек, специалист по творчеству Леонида Андреева. Вы любите Андреева?

— Нет. Он пышный и с надрывом. Мне вся эта компания не очень-то: Горький, Андреев, Скиталец…

— Неважно, Беззубов — человек широкого диапазона.

— Да я не возражаю…

Беззубов написал положительную рецензию. Приводить ее целиком не имеет смысла. Вот последний абзац: «С. Довлатов является зрелым писателем. Его рассказы обладают несомненными литературными достоинствами».

Через три недели со мной был подписан договор 36/ЕИ-74.

Тамара Зибунова:

Поначалу все складывалось очень хорошо. Глава издательства «Ээсти Раамат» Аксель Тамм очень хотел издать хорошую русскую книгу и долго бился за нее впоследствии. Когда начались цензурные придирки, которые становились все серьезнее, нам и в голову не приходило, что уже утвержденную книгу все-таки не издадут.