Волкодав - Мария Васильевна Семенова

зелёные ветки? В усадьбе прежнего господина? Или в Саду Лан, куда принесли тело погибшего раба и где оно несколько времени соседствовало с изваянными из камня Посмертными Телами великих вельмож?.. Или, может, то были дивные сады Праведных Небес, куда когда-нибудь возьмут и Каттая?..

«Я выкуплю на свободу маму и отца и обязательно заплачу за их свадьбу. Чтобы они стали супругами по закону, а не просто „суложью“ – рабом и рабыней, повадившимися вместе спать…»

Каменная могила молча высилась перед ним в темноте. По бокам и за нею с невидимого потолка тянулись известковые сосульки сталактитов. Местами вросшие в пол, они окружали могилу, словно колоннада, слабенький свет фонарика их едва достигал. Когда там, среди каменных столбов, возникло некое движение, Каттая всё-таки окатило ледяным страхом, он дёрнул головой, оглядываясь на свой фонарик…

Оказывается, движение не померещилось ему, но это было всего лишь бесплотное движение тени. Вокруг оставленного фонарика затеяли игру летучие мыши. Три или четыре зверька (Каттай видел только мельтешение крыльев) гонялись друг за дружкой, чертя в воздухе вокруг стеклянного колпачка немыслимо ловкие круги и фигуры. Каттай забыл про молитву и испугался, как бы мыши не опрокинули светильник, и тотчас же именно это и произошло.

Любопытный маленький летун ухватил зубами колечко наверху фонаря и попытался его поднять, но не сумел. Светильник с налобным кожаным обручем оказался для него слишком тяжёл. Он лишь заколебался, толком не оторвавшись от щербатого пола, и всё. Мышь досадливо взвизгнула, разжала челюсти и вспорхнула, а фонарик перевернулся.

Безвестные мастера, придумавшие его для рудокопов, предусмотрели многое. Но не всё. Рудничный люд всё же редко повисает вниз головой, или, того хуже, даёт свои фонари таскать летучим мышам. Масло, налитое в «непроливающийся» медный сосудик, всё-таки пролилось. И вспыхнуло от, казалось бы, едва тлевшего фитилька.

Жирно коптящее пламя взвилось на добрый локоть над полом. Мыши успели шарахнуться в стороны и пропали, скрывшись из глаз. Вспышка огня ненадолго рассеяла тьму, царившую в пещере десятками, если не сотнями лет. Она озарила уходящий в вышину потолок, и Каттай увидел страшные глыбы, безмолвно и грозно (а главное – ненадёжно: он это ощутил обострившимся чутьём лозоходца) нависшие над головой. Чихни погромче – и не избегнешь кары Каменотёса!.. Вобрали свет пламени и заискрились невозможными радугами щётки крохотных кристаллов, усеявших стены и пол… Каттай слышал про замечательные шкатулки, что выделывали в мастерской под Большим Зубом ученики великого мастера Армара. Обладали ли те шкатулки хоть долей великолепия, которым сверкнула на свету усыпальница Белого Каменотёса?.. Звёзды с тысячами лучей, прихотливо раскиданные по стенам, мерцали всеми цветами от золотистого до пурпурного и зелёного. Если бы некий живописец, взяв кисть, перенёс на картину даже бледное подобие увиденного Каттаем – другие художники, никогда не бывавшие в недрах, тотчас же заклевали бы беднягу, дружно приговорив: «Такого не бывает!» В сиянии каменной радуги дивные самородные колонны сталактитов, сами по себе достойные восхищения, уже казались грубоватыми и простыми – как обычный дроворубный топор, угодивший на один лоток с бусами и перстнями. Однако среди ноздреватых колонн вились и переплетались тонкие хрустальные нити, невесомо дрожавшие в воздухе, готовые рассыпаться не то что от громкого чиха – даже от простого дыхания. Подобные кристаллы не могли существовать по самой природе вещей. И тем не менее это были кристаллы…

Но Каттай не любовался дивом, столь внезапно явленным его взгляду. Он даже не думал о том, сочтёт или нет Белый Каменотёс святотатством эту вспышку пламени, залившую светом пещеру его упокоения. Мальчик смотрел, не отрывая глаз, на некий предмет, лежавший среди посмертных – от ушедших ушедшему, – приношений. Дар мёртвого раба был сработан из перекрученного жиловатого дерева, покрытого наростами и узлами. Один конец был загнут и матово блестел, отполированный за долгие годы мозолистой ладонью его обладателя…

Это была клюка мастера Каломина, развенчанного рудознатца, принесённого – за бесполезностью – в жертву духу иссякшего изумрудного забоя…

Горбатый Рудокоп, в отличие от Белого Каменотёса, был свободным человеком, нанявшимся в рудники по своей собственной воле.

Горбуны часто немощны и болезненны, но этот, похожий на обезьяну, был, напротив, чудовищно силён. Хотя уже очень немолод. Откуда он вёл свой род и почему решил наняться в каменоломни, теперь не ведал никто. А очень может быть – не ведал и тогда. Потому что, даже согласно самым перевранным и путаным легендам, Горбатый не рассказывал о себе ничего. Просто приехал с караваном рабов – но не как раб, а как вольный попутчик, заплативший древнему предшественнику Таркима звонкой монетой. И пошёл к тогдашнему распорядителю Южного Зуба наниматься горщиком-проходчиком. В мешке у него звякали инструменты, и знающий человек даже по этому звяканью мог распознать превосходную сталь. Но распорядитель посмотрел на седую бороду Рудокопа, на его ковыляющую походку, на торчащий горб – и лишь отмахнулся: «Ступай себе, дед!»

Но избавиться от «деда» оказалось непросто. Он покачал головой и вызвал распорядителя на состязание. Ну конечно, не самого – хотя тот, как и нынешний Шаркут, в совершенстве владел всеми рудничными ремёслами, кроме, может, огранки. Горбатый просто предложил ему выбрать двоих самых выносливых рудокопов и пообещал посрамить их, сделав больше, чем они поспеют вдвоём. Распорядитель, забавляясь, на состязание согласился…

И был посрамлён – как ему Горбатый и обещал. Неистовый старик разбивал и выламывал камень так, что только брызги летели, а камень был не какой-нибудь крохлый песчаник – чёрный радужник.[11] Правители, едва ступившие на трон, спешат заказать его себе для гробницы: доставленную глыбу обтёсывают и шлифуют по двадцать лет – как раз подоспеет ко времени, когда правитель состарится и умрёт!

Так вот, кайло Горбатого его рубило, может, и не совсем так, как колун – сосновые дрова, но похоже. Говорят, распорядитель забыл даже разгневаться на старика, выигравшего у него спор. Тотчас взял на службу, назначил щедрую плату, поставил над рабами-проходчиками…

И скоро о своём решении пожалел. Потому что с того самого дня повелись в руднике чудеса.

Шестеро невольников и седьмой Горбатый, ушедшие в забой добывать из слоистого сланца пополам с горным салом,[12] вишнёво-кровяные венисы[13] не вернулись обратно. Надсмотрщик, нёсший стражу, забеспокоился с большим опозданием – только когда из забоя перестали выкатываться тачки с рудой, а звон и грохот ударов металла по камню сделался подозрительно глухим и далёким. Он схватил факел и пошёл смотреть, но сначала не увидел ничего, кроме тучи пыли – до того плотной, что трудно было понять,