Жизнь замечательных времен. 1970-1974 гг. Время, события, люди - Фёдор Раззаков

…Я поднял Патрицию на руки и понес в спальню.

Там горел неяркий свет, видимо, ночной светильник, прямо посреди комнаты стояла кровать — что-то вроде топчана. Одеяло валялось на полу. Самого Никсона не было, видимо, он ночевал в своей комнате. Я подошел к кровати слева, чтобы удобно уложить жену президента — головой на подушку. Она произнесла что-то невнятное, я очень осторожно положил ее, придвинул подушку под голову, поднял с полу одеяло, накрыл ее, все это время ласково уговаривая заснуть. И она действительно закрыла глаза и погрузилась в глубокий сон. Я на цыпочках вышел.

Американская охрана уже бежала ко мне по коридору, я махнул им рукой: "О'кей!" Они остановились, засмеялись и медленно двинулись к ее дверям…"

В тот же субботний день, 23 июня, Театр на Таганке давал выездной спектакль "Павшие и живые" в Доме культуры завода "Серп и молот". Валерий Золотухин принес с собой свежий номер журнала "Юность" (№ 6), в котором была напечатана его повесть "На Исток-речушку, к детству моему", и показал коллегам. Однако не все одинаково восторженно отнеслись к этой публикации. Вот как он сам описывает их реакцию:

"Кто-то: Говорят, хороший роман Бориса Васильева… (В этом же номере был напечатан его роман "Не стреляйте в белых лебедей". — Ф.Р.)

Толя (А. Васильев — актер Таганки. — Ф.Р.): Да уж, конечно, получше тебя-то…

Валера: Как это ты так сразу, ты почитай сначала…

Толя: Да что там? Про тебя все известно.

И это без юмора, зло, неприятно. Мне захотелось плакать даже. Обидно.

А Высоцкий подпрыгнул аж:

— Смотрите… с кем работаете! Севка Абдулов читал тут же:

— Несмотря на злобные выпады твоих товарищей, несмотря на то, что они пытались помешать мне, я получил колоссальное удовольствие, спасибо.

Разные люди по-разному реагируют…" Кстати, этот номер "Юности" Золотухин подарил Высоцкому и надписал его так: "Я горжусь, что твои гениальные песни вот таким образом аккумулировались в моей башке. "Рвусь из сил и из всех сухожилий…" Рвут кони вены и сухожилия свои… Я верю, "уж близко, близко время", когда я буду держать в руках книжку твоих стихов, и я буду такой же счастливый, как сейчас".

К сожалению, это пожелание не сбудется: при жизни Высоцкого у него на родине не выйдет ни одной книжки его стихов. А он так мечтал об этом, даже обхаживал разных поэтов (того же Вознесенского, как мы помним), чтобы они помогли ему пробить поэтический сборник. Но все тщетно. Поэтому Золотухину он страшно завидовал, но, в отличие от других своих коллег, белой завистью.

И вновь перенесемся в Америку. Вспоминает В. Медведев:

"Утром 24 июня на площадке перед ранчо Никсона состоялась церемония подписания совместного советско-американского коммюнике. Затем хозяева дали обед — на открытом воздухе, практически на берегу океана, в окружении цветущих деревьев и кустарников. Среди приглашенных были видные политические и государственные деятели США, деловые люди, актеры из Голливуда и Лос-Анджелеса.

Во время этого приема мы с Рябенко стояли в сторонке, начальнику личной охраны я, конечно, рассказал о своих ночных приключениях. И теперь обратил его внимание на то, что Патриция, разговаривая с дочерью, все время смотрит в нашу сторону. У меня было полное ощущение, что ночное происшествие она восприняла как сон… Там, во сне, она видела кого-то, кто очень похож на меня… Рябенко согласился: наверное…"

Перед отлетом Брежнева на военный аэродром (с него он должен был вылететь в Вашингтон, а уже оттуда — в Москву) его познакомили с пятью американскими астронавтами, которые только что вернулись из космического полета. Генсек с каждым из них поздоровался за руку, однако сделал это без особого энтузиазма (все-таки американцы были нашими конкурентами в космосе). Гораздо с большим восторгом он реагировал на стоявшего неподалеку актера Чака Коннорса. Брежнев бросился к нему навстречу, и они обнялись на глазах у изумленной публики как старые приятели. Эти кадры, запечатленные на пленку, крутили затем телевизионные каналы многих стран.

Тем временем творческие вузы Советского Союза окончили сразу несколько будущих и уже успевших о себе заявить звезд. Так, Елена Проклова благополучно выпорхнула из стен Школы-студии МХАТа и была принята в труппу этого же театра. Во время учебы преподаватели запретили ей сниматься в кино под угрозой отчисления, и она свято выполняла этот запрет. Хотя некоторые роли, которые предлагали ей киношники, были прекрасные (напримёр, она вынуждена была отказать Михалкову-Кончаловскому, который видел ее в роли Тани в "Романсе о влюбленных"). Однако скорбеть по поводу упущенных ролей Прокловой было просто некогда: во-первых, она была женщина замужняя (вышла замуж на 1-м курсе и через год родила дочь), во-вторых, учеба поглощала ее с головой (к тому же с 4-го курса ее ввели на роль Маши в мхатовском спектакле "Кремлевские куранты").

Эту же Школу-студию окончила Светлана Крючкова. Стоит отметить, что начало учебы радостей и легких успехов ей не принесло: этюды она делать не умела, была слишком скованна и неприметна. Но когда стали играть отрывки, тут она оказалась далеко впереди многих своих однокурсников. На студийной сцене она сыграла роли: Анфиса в "Угрюм-реке", Леди Милфорд в "Коварстве и любви", Хачида в "Тополек мой в красной косыночке". На третьем курсе Школы-студии Крючкова вытянула свой счастливый билет — попала на одну из главных ролей в телевизионную картину Алексея Коренева "Большая перемена", премьеру которой состоялась аккурат в год окончания Светланой студии. С этого момента жизнь Крючковой изменилась — ее стали узнавать на улице. Став визитной карточкой актрисы, эта роль оказалась вехой в ее творческой судьбе — после студии Крючкову пригласили к себе сразу пять столичных театров: "Современник", Ленком, Маяковского, Станиславского и МХАТ. Она сделала выбор в пользу последнего.

Из стен ГИТИСа тем летом вышли сразу несколько будущих звезд: Игорь Костолевский, Станислав Садальский, Александр Фатюшин. Начнем с первого.

Костолевскому первое время учеба давалась нелегко — на первом курсе его даже признали профнепригодным и пытались отчислить из вуза. Как вспоминает сам актер: "Когда меня стали выгонять, я сделал для себя много ценных открытий. Оказалось, что тут надо учиться, что артист — это профессия… Можно сказать, мне впервые тогда пришлось как-то шевелиться…"

К моменту окончания института Костолевский снялся в двух фильмах, но обе роли были эпизодические: это телефильм "Семья как семья" и "А зори здесь тихие…".

В отличие от Костолевского, Станиславу Садальскому учеба давалась легко и доставляла большое удовольствие. Единственной ложкой дегтя в этой бочке меда была для него история КПСС, которая, в отличие от других дисциплин, ему совершенно не давалась. За это, собственно, он и пострадал — был лишен стипендии.

За годы учебы Садальский снялся в четырех фильмах, но роли были эпизодические: "Город первой любви", "Телеграмма", "Мальчики", "Берега". Последний вышел в год окончания Садальским института, причем окончил он его блестяще. Сразу четыре театра позвали его в свою труппу, и он остановил свой выбор на Театре имени Маяковского. Правда, продержится он в нем всего лишь… два дня. На первой же репетиции режиссер Андрей Гончаров обратится к нему без должного уважения, и молодой актер вспылит: "Почему вы так грубо со мной разговариваете?" И эта дерзость будет стоить ему места в театре.

В отличие от Садальского, другой выпускник ГИТИСА — Александр Фатюшин, попав в тот же Театр имени Маяковского, войдет в его труппу настолько органично, что будет играть в нем три десятка лет.

26 июня в газете "Советская культура" была опубликована заметка Валентины Жегис под названием "А где же ты, Анжелика?". Публикация была посвящена чрезвычайно насущной для тех лет проблеме — отсутствию интересных книг на прилавках столичных магазинов. Как я уже упоминал ранее, полки книжных магазинов по всей стране буквально ломились от книг, однако львиная доля этих изданий была, что называется, нечитабельна — в нее входила так называемая политическая литература (стенограммы съездов и пленумов, сборники статей членов Политбюро) и художественная, которая от политической мало чем отличалась (например, много было романов и повестей про любовь и муки какого-нибудь секретаря партийной организации к знатной доярке и т. д.). А таких книг, как детективные повести Юлиана Семенова или братьев Вайнеров, деревенская проза Василия Шукшина или Бориса Можаева, стихи Андрея Вознесенского или Евгения Евтушенко и многих-многих других популярных авторов, в книжных магазинах нельзя было сыскать днем с огнем. В основном люди доставали их либо из-под полы (в тех же магазинах через "заднее кирилицо", как говаривал Аркадий Райкин), либо на книжных "толчках" возле "Букиниста" (у памятника И. Федорову), на Кузнецком мосту или в проезде Художественного театра (у "Пушкинской лавки"). Причем за дефицитные книги платить приходилось втридорога, а иные издания шли в 10–15 раз выше номинала. В частности, вторая книга Анны и Сержа Галон "про приключения Анжелики", о которой шла речь в упомянутой заметке, в открытой продаже стоила не больше семи рублей, а из-под полы продавалась за 50–70 рублей. Издательство "Прогресс" выпустило ее тиражом в 75 тысяч экземпляров, но этот тираж читающая публика "сожрала" буквально за считаные дни. Автор заметки В. Жегис пишет, что один ее знакомый специально прошел по крупнейшим столичным книжным магазинам ("Книжный мир", "Москва", "Колос" на ВДНХ и др.) в целях раздобыть эту книгу, но везде ему отвечали: была, да кончилась. И так было не только в Москве, но и в других городах, о чем В. Жегис может смело судить по письмам, которые поступили к ним в газету. Например, в одном из таких посланий молодой человек всерьез грозился покончить жизнь самоубийством, если не станет счастливым обладателем "Анжелики".