Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Здесь была кухня, которая называлась камбуз, а также столовая — кают-компания, где стоял длинный стол с бортиками, чтобы при качке тарелки и кружки не съезжали на пол. Пища была не хорошая и не плохая — после голодания я была рада просто тому, что могу регулярно есть.

Я старалась молчать, выполняла все нечастые распоряжения Двалии и внимательно наблюдала за любой мелочью на корабле и за моими двумя сопровождающими. Пусть их бдительность ослабнет, пусть думают, что я больше не сопротивляюсь. Я надеялась, что в следующем порту найду способ сбежать. Морской бриз, наполнявший наши паруса, все дальше и дальше уносил меня от дома. Минута за минутой, день за днем прежняя жизнь отдалялась от меня. Никто не мог меня спасти, никто даже не знал, где я. Если я хочу поспорить с судьбой, то должна рассчитывать только на себя. Вряд ли мне удастся добраться до Шести Герцогств, но, по крайней мере, я могла надеяться на свободную жизнь, пусть даже в каком-нибудь чужом порту за тридевять земель от дома.

Двалия велела Винделиару сделать нас «неинтересными» для членов команды и прочих пассажиров, и он поддерживал свои чары на нас. Никто не заговаривал с нами и не смотрел, как мы перемещаемся по кораблю. Большинство пассажиров были калсидийскими купцами, сопровождавшими свои грузы в пункты назначения. Изредка встречались торговцы из Бингтауна и Дождевых Чащоб, а некоторые были из Джамелии. Богатые сидели в своих каютах, а молодежь качалась в парусиновых гамаках. Были здесь и рабы, даже ценные. Я видела красивую женщину, которая двигалась с грацией и статью лошади чистых кровей, даром что носила ошейник и бледную татуировку возле носа. Интересно, была ли она когда-нибудь свободной? Видела и согбенного мужчину в годах, которого продали за стопку золотых монет. Он был ученым, знал шесть языков, на которых мог говорить, читать и писать. Он терпеливо стоял, пока хозяйка сторгуется, а затем склонился над бумагой и чернильницей, чуть ли не касаясь их носом, составляя расписку о собственной купле-продаже. Интересно, сколько ещё писанины выдержат его узловатые пальцы, и что станется с ним, когда он постареет ещё сильнее?

На корабле время течет иначе. День и ночь здесь носятся матросы, выполняя свои задания. Звон колокола делил сутки на смены и мешал мне высыпаться. Когда он трезвонил посреди ночи, я просыпалась на щербатом полу нашей каюты, вдыхая кислый запах болезни Двалии, и мечтала выбраться на палубу. Но поперек узенькой двери разлегся храпящий Керф. На верхней койке над Двалией бормотал во сне Винделиар.

Когда я спала, мне снились сны, подчас бурлящие и клокочущие. А когда пробуждалась, то старалась описать их на досках пола, отчаянно пытаясь очистить от них голову, ибо то были темные видения о смерти, крови и дыме пожарищ.

Несколько ночей спустя после начала этого морского путешествия я лежала на полу среди наших скудных пожитков и вдруг услышала, как Винделиар сквозь сон произнес: «Брат», вздохнул и глубже погрузился в сон. Я отважилась опустить стены, которые до сих пор держала, защищаясь от него, сосредоточила разум и ощупала его границы.

Там меня ждал сюрприз.

Даже во сне он держал поводок Керфа. Калсидиец вел себя покорно, словно дойная корова, что никак не вязалось с его воинским снаряжением и шрамами. Он не брал еду без разрешения и не бросал опасных взглядов на женщин, даже на вереницу рабынь, которых раз в день выводили на палубу подышать воздухом. Этой ночью я почувствовала, как Винделиар окутал его скукой, граничащей с отчаяньем, затуманившей все воспоминания о победах и радостях. Керф мог помнить только отупляющую беспрекословную обязанность изо дня в день выполнять приказы командира. А командиром для него была Двалия.

Я пыталась нащупать нить, которой Винделиар контролирует меня, но если она и существовала, то была слишком тонкой и не давала себя обнаружить. Вот чего я никак не ожидала найти — это туманный покров, которым была окутана Двалия.

Возможно, она сама попросила Винделиара об этом? Чтобы лучше спалось? Впрочем, не похоже на неё — желать чувствовать тошноту и все время оставаться в постели. Однажды она выплеснула на него свое отвращение, осыпая оскорблениями, а он сжался под напором её презрения. Случалось ли подобное раньше? Я тихонько изучила чары, наложенные на неё: она верит, что Винделиар справится с нами, что он раскаивается в своем кратком бунте, ведь он — её слуга, преданный ей до мозга костей. Он в силах управлять Керфом и скрывать меня от чужих глаз, пока она отдыхает. Я, затаив дыхание, обошла вокруг навеянного им тумана. Как далеко зашел он в своем тщательно скрытом неповиновении? Сможет ли она догадаться об этом, когда поправится?

Если он позволит ей поправиться! Я обдумала эту мысль. Так это он наводит на неё тошноту? Валяющаяся в постели Двалия больше не пинала нас, не раздавала оплеухи и затрещины. Не начал ли он противиться ей? Если он больше не служил Двалии, если хотел освободиться, могу ли я этому поспособствовать? Переманить его на свою сторону? Сбежать, отправиться домой?

В тот миг, когда эта мысль посетила меня, я как можно быстрее воздвигла обратно свои стены. Он не должен знать, что мне стало что-то известно, и тем более — какие я питаю надежды. Как мне завоевать его? Чего он жаждет?

— Брат, — мой голос прозвучал не громче шепота.

Его шумное дыхание на мгновенье сбилось, затем снова вошло в свой ритм. Я боролась сама с собой — не сделаю ли я этим свое положение ещё хуже?

— Брат, я не могу уснуть.

Его храп прекратился. После долгого молчания он удивленно произнес:

— Ты назвала меня «брат»!

— Как ты — меня, — ответила я. Что это могло значить для него? Я должна быть очень осторожной в этой игре.

— Мне снилось, что я зову тебя братом, а ты — отзываешься и тоже называешь меня братом, — он повернул голову, не поднимая её с подушки, которой ему служила свернутая одежда, и с грустью продолжил: — Но все остальное здесь совсем не похоже на мой сон. Мой единственный сон.

— Твой сон?

— Да, — подтвердил он и со стыдливой гордостью добавил: — Такой никому больше не снится, только мне.

— Разве кто-то может увидеть то, что тебе снится?

— Ты так мало понимаешь в снах. Многие Белые видят одни и те же сны. Если что-то снится большому числу Белых, значит, это важно для Пути! Если сон был увиден лишь однажды, значит, скорее всего,