Зона путинской эпохи - Борис Земцов

Со вторым моим защитником все куда сложнее. Его квалификация и опыт ни у кого не вызывают сомнения. Знаменитый адвокат Сергей Львович С. – светило юридической науки, профессионал до мозга костей. Тот самый, что успешно участвовал во многих шумных процессах, фигурантами которых были российские олигархи. Еще в ходе следствия он пытался что-то сделать, настаивал на каких-то экспертизах, писал куда-то запросы. КПД всех этих усилий оказалось нулевым. На суде его уже не было. Снова всплыл знаменитый адвокат С. в моем деле уже тогда, когда «дело было сделано», когда я уже имел «свои» семь лет строго режима (сначала суд назначил даже восемь, год удалось «откусить» по надзорной жалобе).

Возможно, знаменитый адвокат добросовестно относится к своим обязанностям, хочу верить, что он искренне желает мне помочь, но время идет, общее количество ходатайств разного калибра, составленных им, близко к полудюжине, а результатов нет.

Иногда начинает казаться, что и знаменитый адвокат действует строго в коридоре, определенном тем, кто нанял его. А нанял его, и говорят, за немалые деньги главный редактор, хозяин газеты, которой я отдал десять лет своей биографии. Самое время вспомнить, что деньги в наше нынешнем государстве – фактор куда более серьезный, чем всякие там милосердие, правосудие, справедливость.

Какие же установки давал «моим» адвокатам человек, нанимавший их? Чем был определен «коридор», в пределах которого они должны были двигаться, устраивая мою защиту? Это уже совсем другая история. Кстати, за день до суда мой «шеф» подошел ко мне в редакционном коридоре, приобнял и воровато оглядываясь, многозначительно произнес: «Держись, тебе дадут два года условно!». «Держаться» мне действительно пришлось. На следующий день за спинку скамьи подсудимых. Когда судья объявила приговор: восемь лет колонии строгого режима…

Сравнивать здешних мусоров с «березовскими» – земля и небо. Не в пользу здешних, понятно. «Березовские» по сравнению с ними – милейшие, почти интеллигентные люди. А эти… какие-то обормоты. Вечно грызущие семечки, расхристанные, в вечно нечищеных ботинках, в неглаженой форме, с заросшими шеями. Плюс специфический лексикон (50 % – мат, 50 % – «ложи», «шо» и т. д.) Плюс круглосуточная готовность «подмолодить» (в переводе с лагерно-мусорского – просто поколотить арестанта). Понятно, лупят не всех подряд, особым «мусорским» чутьем улавливают, кто способен к сопротивлению. Сопротивление здесь не только и не столько готовность дать в этой ситуации сдачи, а последовательная способность противостоять мордобойному беспределу в правовом поле (обращения в суды, прокуратуру, СМИ и т. д.). Таких они обходят стороной, предпочитают не связываться. Зато прочим: необразованным, запуганным, тем более успевшим скомпрометировать себя в дисциплинарном плане, достается по полной программе. В зоне есть зеки-оригиналы, которые умудряются «получать» регулярно, чуть ли не каждые два месяца. Правда, бьют их «грамотно», не калеча, не оставляя синяков и прочих следов, но… ведь бьют. В XXI веке! В государстве, которое очень хочет выглядеть цивилизованным. В стране, которая очень хочет вступить в ВТО.

Тем не менее, сплошь и рядом на этой зоне можно встретить арестанта, мирно беседующего или откровенно шушукающегося с кем-то из представителей администрации. Странный факт. Исходя из неписаного кодекса арестантской чести такого быть просто не должно. Старые зеки-романтики говорят, что в былые времена за это просто били. Зеку не о чем разговаривать с мусором! Арестант, уединившийся с представителем администрации, – потенциальный стукач! То ли это правило уже упразднилось, то ли зона у нас особенная, воровские традиции игнорирующая. Но факт остается фактом – арестанты запросто беседуют с мусорами один на один. Еще одно наблюдение – добрая половина из них «мурчащие», то есть те, кто вроде как относится к категории приблатненых, близких к «блаткомитету». Сами они с важным видом объясняют, что в ходе подобного, почти интимного, общения с мусорами решаются текущие «общие» вопросы. «Общие» от слова «общак» – вопросы прав, положения, интересов арестантов. Проверить трудно, но среднестатистический арестант-«мужик» в подобную «дипломатию» не верит. Считается, что в ходе подобных разговоров решаются свои, чисто шкурные интересы («затягивание» алкоголя, наркотиков и прочих запретов, покупка свиданий, поощрений, УДО и т. д.).

Перечитал «Подросток» Ф. М. Достоевского. Обнаружил мысль, которая не просто ошеломила, ударила наотмашь: «надо быть слишком подло влюбленным в себя, чтобы писать без стыда о самом себе». Сразу пролистал дневник, пытался найти приметы этой самой «подлой самовлюбленности». Кажется, не нашел. Но писал ли я о себе? Наблюдения, ощущения, наброски, моментальные фотографии всего того, что видел, слышал, чувствовал. Впрочем, личные ощущения всего окружающего, тем более такого специфического окружающего, как тюрьма, лагерь, каторга – это и есть часть собственного «я». Выходит, мои «рваные» заметки – это заметки о самом себе. Тогда где же тот самый стыд, о котором пишет великий классик? Что-то маловато этого стыда в «моих откровениях». Или я, мягко сказать, далек от совершенства, или Федор Михайлович сгустил краски.

Наверное, не все можно доверять дневнику в этих условиях. Вдруг, в силу непредсказуемых обстоятельств попадет он в руки моих недоброжелателей. Какой простор для издевательств и «стеба», какой шикарный полигон для упражнений в злом юморе. Хотя мой дневник еще надо умудриться прочитать. Пишу без разбивки на слова, сплошным, малопонятным текстом. Не завидую тем, кому поставят задачу расшифровывать это, переводить на человеческий язык.

Сглазил, Федор Михайлович, ох, сглазил. Не выходит из головы его фраза. Правда все мысли по этому поводу оставляю при себе, бумаге не доверяю. Обнаружил и другое: мой дневник живет собственной жизнью вполне одушевленного существа. И отношения у нас с ним очень сложные. Порою он руководит мною, «строит» меня, «диктует» мне, эксплуатирует меня. Порою помогает, поддерживает, успокаивает. Удивительный симбиоз.

Неделю назад в умывальнике нашего барака появились новые, сияющие никелем краны. Вчера Фурик («козел», заместитель завхоза) прошел суд, который счел целесообразным отпустить его по УДО. Говорят, между двумя этими событиями самая прямая связь. Сам Фурик досиживает положенные до выхода на волю десять дней, на все вопросы по этому поводу не отвечает ни «да», ни «нет», только жмурится, как обожравшийся ворованной сметаной кот. Между тем, в его случае мы имеем дело, похоже, с самым типичным вариантом освобождения по УДО в нашей колонии. Какие-то плюсы Фурик заработал на своих «козлиных» должностях, помогая администрации в ее нелегких хлопотах по воспитанию-перевоспитанию нас, заключенных. А когда срок возможного досрочного освобождения был уже совсем близок, Фурик отличился на финишной прямой – организовал («затянул», как здесь говорят) доставку на барак партии новой сантехники. В итоге – положительные характеристики, поддержка администрацией его ходатайства и т. д. и т. п. Кстати, право на это самое пресловутое, злосчастное и такое вожделенное УДО на строгом режиме имеет любой зек, отсидевший две трети своего срока и не имевший, по крайней мере, за последние полгода грубых нарушений дисциплины. Под грубыми нарушениями подразумеваются нарушения, за которые арестант получает взыскания в виде изолятора. Однако, это вовсе не значит, что всякий зек, «соответствующий» этим параметрам, становится счастливым обладателем этого самого УДО. Во-первых, тот же самый отрядник может не дать ему необходимые для суда характеристики. Точнее, дать их жестко отрицательными («примкнул к отрицательно настроенным заключенным», «в общественной жизни колонии не участвовал», «на путь исправления не встал»…). Во-вторых, даже при наличии положенного пакета бумаг, включая ту самую положительную характеристику, – не факт, что суд примет положительное решение. Бросив беглый взгляд в собранные бумаги, тот же судья может буркнуть: «Что-то у тебя поощрений маловато, нецелесообразно тебе на волю пока». Или вдруг вспомнит, что еще в СИЗО, еще до приговора, у тебя было замечание за пререкание с представителем администрации. Словом, поводов для придирок, соответственно, отказа в УД О, может быть бесконечное множество. Давно сидящие и не утратившие способность наблюдать и анализировать, уверены, что из всяких ста, уходящих по УДО – восемьдесят уходят за деньги (когда наличные, когда трансформированные в новую сантехнику для отряда, пластиковые окна для административного корпуса и прочие внешние показатели якобы благополучной здешней жизни), причем каждый «недосиженный» месяц эквивалентен сумме от 1500 до 2000 рублей. Пятнадцать процентов уходят по «телефонному праву» – за счет влиятельных родственников, знакомых, способных «замолвить словечко», и только пять процентов составляют те, кто собственным горбом и собственными нервами зарабатывают этот подарок судьбы. Говорят, что подобный порядок чисто местный, присутствующий только на нашей зоне обычай. На прочих зонах администрация чуть ли ни пинками выталкивает за ворота тех, у кого подошло время УДО. А еще говорят, будто в стерильно чистом виде ни один из вышеперечисленных вариантов не существует вовсе. Все перепутано, сплетено, а лучшей гарантией досрочной свободы является комбинированное использование всех трех вариантов. Слухи, домыслы, предположения. Впрочем, пока на эту тему задумываться рано. Из семи, определенных приговором (это уже после «откушенного» по кассации года), отбыто, с учетом столичных изоляторов, только два с половиной. Это даже не половина, еще не середина. Это просто ничтожно мало!