Аметист - Мэри-Роуз Хейз

— Господи Боже, до тебя доходит, как до жирафа. Послушай, деточка, я никому не делаю одолжений. Я зарабатываю тем, что использую собственный талант и таланты других людей. У меня есть отличный шанс заработать на тебе: как только у тебя появится собственное место для работы, ты будешь рисовать картину за картиной и каждый год две из них отдавать мне. Когда-нибудь ты станешь знаменитой, а я за счет этого обогащусь. С возрастом я буду становиться все богаче и богаче. Дошло?

Джесс замотала головой:

— Я не могу на это согласиться.

— Кончай морочить мне голову. — Джерико достал из внутреннего кармана пиджака ручку и всунул ее в руку Джесс. — Подписывай. А теперь подумай над тем, какой будет твоя следующая картина. Время пошло.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1

Шел 1971 год. Прошло более двух лет после того памятного обеда в «Фортнам», и в течение всего этого времени Катриона не переставала испытывать растущее чувство собственной вины. Ей очень хотелось взять свои обидные слова обратно и спасти дружбу с Викторией уже только потому, что подруга оказалась права.

Какое-то время Катриона убеждала себя, что положение могут изменить дети.

Первой родилась Кэролайн, сладкая толстушка Кэролайн, потешно ползавшая с угугуканьем и поразительной скоростью на четвереньках; Кэролайн-солнышко, вызывавшая улыбку даже на вечно высокомерно-холодном лице вдовствующей леди Вайндхем.

Полтора года спустя на свет появился Джулиан Эрнест Канингем, родившийся с не детски крутыми скулами, приплюснутым носом и лысым, он был поразительно похож на своего деда Скорсби. Но, несмотря на то что Джонатан безумно гордился своим отцовством, дети ничего не изменили в семейной жизни. Более того, с рождением Джулиана — наследника рода Вайндхемов, сексуальная жизнь в браке для Катрионы была окончательно похоронена.

Джонатан все реже появлялся дома. К тому же он начал привозить на выходные своих специфических лондонских друзей, перед которыми Джонатану хотелось похвастаться прекрасным домом, титулованной матушкой и даже своей красавицей женой и детьми. Времена изменились. Неожиданно оказалось престижным быть «голубым».

«Ты была права, — сказала бы она теперь Виктории, — и я прошу прощения. И если ты прощаешь меня, то посоветуй, как же мне дальше жить?»

Но Катриона уже дважды звонила в дверь Виктории, и никто не отзывался. Дом был темен и тих. Вероятно, Виктория не вернется до самого вечера. Может быть, даже до четырех утра. А может, и вообще не вернется. И все же Катриона решила подождать еще полчаса.

Взглянув в очередной раз на окна Рейвнов, она неожиданно увидела в них слабый свет, пробивавшийся, видимо, из дальних комнат. Оказывается, Виктория была все это время дома, но не отвечала на звонки. Спала? Принимала душ?

Катриона перебежала на противоположную сторону улицы, миновала каменные ворота дома, одним прыжком перескочила ступеньки лестницы перед подъездом и решительно нажала кнопку звонка под табличкой с надписью: «РЕЙВН».

Она напряженно ждала, но из дома не доносилось ни звука. Неожиданно над ее головой загорелась лампочка, и Катриона почувствовала на себе пристальный взгляд невидимых ей глаз.

Дверь медленно и бесшумно отворилась.

— Добрый вечер, Катриона. — На пороге стоял Танкреди Рейвн. — Заходи, ты вся промокла.

Катриона и представить себе не могла, что сможет когда-нибудь заговорить с Танкреди, но не успела она оглянуться, как уже сидела у камина с весело потрескивающими в нем березовыми поленьями и отпивала мелкими глотками предложенный Танкреди бренди, чувствуя, как расслабляется и согревается продрогшее тело.

— Я, видно, так крепко спал, что совершенно не слышал звонка. — Танкреди грациозно потянулся и зевнул. — Это была очень долгая и изнурительная игра — почти сутки. Идиотизм. Я обычно не играю в покер.

Танкреди принялся настолько живо и красочно рассказывать об игре, что Катриона очень ясно представила себе описываемую обстановку, словно сама присутствовала при игре: решительные лица, склонившиеся над покрытым зеленым сукном столом в уютной комнатушке; свет за окном постепенно тускнеет, пока не превращается в непроглядную ночную темень, которая затем снова наливается серостью ранней зари, и вскоре яркое солнце опять заливает прокуренную, душную комнату. Катриона чуть ли не слышала, как во время игры пощелкивают «компьютерные мозги» Танкреди.

— Ты выиграл? — вежливо спросила она.

Танкреди взглянул на Катриону с некоторым удивлением.

— Разумеется. Но знаешь, все это достаточно глупо. Сам не знаю, почему волнуюсь. Я ведь всегда выигрываю, а это чаще всего лишает игру остроты, не так ли?

— Не знаю, — спокойно ответила Катриона. — Сама я не привыкла побеждать.

— Ничего, привыкнешь. Терпение. — Танкреди взглянул на Катриону из-под полуприкрытых век. — Есть древнее китайское проклятие. — Он криво усмехнулся. — Звучит примерно так: «Чтобы все твои желания сбылись». Тебе я никогда бы этого не пожелал. — Танкреди поставил чашку на столик и одарил Катриону ослепительной улыбкой. — Очень жаль, что ты не застала Викторию. Она уехала в Шотландию: тетушке Камерон что-то нездоровится. За неимением лучшего тебе придется довольствоваться мною.

Катрионе всегда был неприятен Танкреди, но неожиданно она обнаружила, что чувствует себя удивительно комфортно в его обществе. Она с удовольствием оглядела комнату с многочисленными полками, в которых были плотно установлены книги в прекрасных кожаных переплетах. Неизвестно почему, но выглядели они совсем не так, как книги в кабинете отца Катрионы: чувствовалось, что Танкреди заботится о книгах и часто их перечитывает.

Краем глаза Катриона увидела четыре шахматные доски с расставленными на них ониксовыми фигурками — видно, Танкреди имел привычку играть с самим собой. В углу стоял большой концертный рояль «Стайнвей», а на нем — фотография Виктории в серебряной рамке. На снимке ей было лет тринадцать-четырнадцать: белые волосы девочки разметались по плечам, а на лице застыла живая, озорная улыбка.

Катриона представила себе Танкреди, сидящего глубокой ночью в красном шелковом халате за роялем: длинные пальцы проворно бегают по клавишам, вызывая к жизни страстные аккорды — что-нибудь из Листа или Рахманинова, — а перед ним — смеющееся лицо молоденькой Виктории на фотографии.

Затем Катриона представила себе Танкреди, играющего для Гвиннет. Гвиннет была в этом доме, может быть, даже сидела у этого же камина, в этом самом кресле. И Джонатан.

Боже, и Джонатан тоже…

— Ты занимался с ним любовью? — не выдержала Катриона.