Ящик водки. Том 1 - Альфред Кох
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Это как если бы при живом Ельцине застрелили Немцова в бытность его наследным принцем! Как Ельцину было бы обидно!
— Ну, я не буду комментировать убийство Бориса Немцова, дай бог ему здоровья.
Комментарий
Снова из моих балканских записок:
«Не обученный языкам таксист сделал мучительное лицо и изъяснил мне свои чаяния на языке жестов.
— Русия! — сказал он, сжимая кулак. — Америка! — это открытую ладонь. А после кулаком хлопнул от души по ладони и спросил:
— Когда?
И денег не взял. Руку, дающую ему 100 динаров, он отвел словами: «Не треба». Это он сказал на македонском, который в данном случае совершенно совпал с украинским. Так вот я что-то не помню, чтоб меня в Украине возили бесплатно за то только, что я — репортер из России».
Свинаренко: А не был ли и Советский Союз террористическим государством? СССР подавлял чехов и венгров, слал оружие в Африку, поддерживал партизан Мозамбика и Анголы, которые нападали на ЮАР, диверсантов тренировали в наших военных училищах — курдов, палестинцев и прочих…
— А ты в Вест-Пойнт поезжай посмотри, сколько там иностранцев учится!
— Ну и что?
— Ничего. Я думаю, это общемировая практика. Тем более если речь идет о сверхдержавах. Они любят-любят какого-нибудь Бокассу, а потом оказывается, что он детей ел.
— Вот не надо лишнего наговаривать. Он ел только взрослых. Что мне еще нравится, так сама терминология: «Усиление выше обычного нужды и бедствий». То есть бывает некий хороший, нормальный уровень нужды и бедствий.
— Ага. Вот я тебе приведу в пример черную общину Лос-Анджелеса. Живет она в своей обычной нужде и стандартных бедствиях. А потом два полицейских отделали черножопого…
— Ты хотел сказать — черножопого афроамериканца.
— Да. Избили — и началось такое! Почище всех этих бунтов в черных гетто Детройта и южных городов…
— Да там не нужда и бедствия, там неправый суд был, и негры возмутились!
— А ты видел видеозапись? Нет? О-о! Все началось с видеозаписи… Вот смотри: у нас место негров в московской комьюнити занимают кавказцы. Допустим, ты кавказец. И ты прекрасно понимаешь, что такое московские менты, как с ними себя нужно вести и так далее. Потом ты, будучи азербайджанцем, выпиваешь водочки, встречаешь трех ментов на патрульной машине и, пьяный, начинаешь их обкладывать: «Эй, вы, пидорасы сраные!» Они ему: «Ты поаккуратнее, парень». А он еще громче орет: «Я, говорит, ложил на вас!»
— Они ему, кажется, дубинку в жопу засунули?
— У меня таких данных нет. По моим сведениям, они его втроем начали метелить. И это все — на видеокассете.
— А кто записывал?
— Да кто-то из соседнего здания.
— У нас, видишь, прокурор для видео позирует с блядями, а у них менты перед камерой негров мочат. Разные менталитеты, что и говорить.
— И теперь представь себе, идет суд над этими ментами. А те говорят — да он типа оскорблял при исполнении, вот мы его и отмудохали. Суд говорит: «Ты, парень, вел себя антиобщественно, и они тебя призвали к порядку, а бился ты головой сам об асфальт, чтоб подставить ментов…» И тут приносят видеозапись… Вот посмотрите, пожалуйста!
— И дальше что?
— А дальше их, полицейских то есть, конечно, посадили. А в черных гетто начался бунт.
— А с чего бунт? Посадили же.
— Так посадили, только когда бунт начался. А бунт начался, когда эту кассету по ТВ показали. Что тут сказать? Я, белый человек, не рискнул бы пидорасить полицейских в Нью-Йорке. Тем более будучи пьяным — плохо кончится. Я бы не рискнул пидорасить ментов и в Москве! Не стал бы. Пьяный. Ночью. Один.
— Вот ты рассказываешь, а у меня всплыло в памяти очень теплое воспоминание о московских ментах. Это было при советской власти еще. Едучи с похорон, мы с товарищами зашли в подъезд с бутылкой, добавить. А кто-то из соседей стуканул, вызвали ментов, те нас забрали в отделение возле Савеловского вокзала и заперли в обезьяннике. И сигареты забрали! Я говорю — верните, а они не дают. Я орал, требовал начальника, и пришел некий офицер. Я ему говорю — вот, у людей горе, а твои менты нас ни за что забрали и курево отняли. Так вот если однажды этих твоих ментов будут убивать, я их спасать не возьмусь, потому что менты твои неправильные. Таких ментов нам не надо.
Он меня выслушал, пошел, навел справки о случившемся и велел выпустить.
— «Такие же люди, иногда и милосердие стучится в их сердца».
— В ментовке! Пьяный! Ночью! Качает права! И ему — ничего! 85-й год: наивное, красивое время… Мы тогда думали, что люди лучше, честнее, что они работящие, могут себя в чем-то ограничивать, от чего-то отказаться для общей пользы…
— Мое поколение шло в армию, когда Афган начался; кого выгнали из института, тех туда забирали. К 85-му они уже возвращались. Эти посиделки, рассказы, как они там воевали… Был у меня такой товарищ — Вася, которого выгнали из института за пьянку, и он загремел под фанфары в Афган. Вернулся… Женился сразу, детей завел… Жена рассказывала, как он по ночам вскакивал: «Рота, в ружье!» И сам он вспоминал: «Хрясь, танком забор смел, въехал в кишлак, а там в дом, стена заваливается — и видно, что в комнате люди молятся. Я из пулемета, и всех их положил». — «А на хрена?» — «Они ж душманы!» — «А с чего это взял?» — «Ну я же вижу!» Вот так…
— Ну, «афганцы» погоды не делали. А в целом тогда наивный был народ, доверчивый, он не ожидал от себя ни Баку, ни Сумгаита — все нормально, все добрые и чудесные.
— И Горбачев думал: «Мой народ меня любит».
— И пролетариат еще гордился тем, что он якобы самый передовой класс. Они думали, что быть рабочим — это не просто железки таскать и пьянствовать, но еще и создавать историю современности. Они искренне думали — вот я-то рабочий человек, я — лучший, а ты-то кто?
— Интеллигентик в очках.
— Это было, было у людей! Рабочим — почет и уважение, квартиры и санатории… А когда пролетариев избавили от иллюзии, что они передовые, это был страшный удар по психике. Вдруг оказалось, что ниже пролетария никого нет в обществе!
— Ну, только крестьянин.
— Крестьянин хоть сыт, пьян и нос в табаке. А у пролетария — ничего нет. Только вчера он считал себя крутым! А там вслед за пролетариями рухнули также поэты и писатели, которых раньше слушали, открыв рот… Ожидали правды от ТВ, от вождя лично — будучи взрослыми людьми. В тот год даже у таких людей, как мы — да что там мы, — даже у таких людей, как ты, были самоотверженные чувства, мысли про общественное благо. Это наивное время длилось сколько еще?
— Где-то до 89-го.
— Съезд же был, да! А потом еще был всплеск на путче в 91-м.
— На этом втором всплеске я и пошел во власть. В 90-м году мэром избрался, ну и так далее. А спад был в 87 — 88-м.
— В связи с тем, что жрать было нечего.
— Да. И как-то все в болтовню уходило в основном.
— Тогда все начальники говорили — вот надо два-три года перебиться, а потом настанет счастье. Горбач говорил такое, нет?
— Нет, только Борис Николаевич. Говорил — на рельсы лягу… Шоковая терапия…
— Наивное, доверчивое, красивое время. Никогда больше такого не было.
— Да-а-а. А помнишь «Московские новости», такая газета была? Егор Яковлев там был главный редактор? Так ее ж было не купить! Я знал один стенд у Финляндского вокзала, специально туда ездил на метро и читал стоя. А гласность, кооперация — это уже позже.
— А в 85-м чистый базар шел.
— Самый робкий.
— А как мы обозначим обычный уровень нужды и бедствий? Зарплаты хватает на еду?
— Я не знаю, как определить. Вот в 83 — 84-м я жил на самом пределе нищеты. Крысы бегают, сосед по коммуналке пьяный, еле сводили концы с концами. Но мы же не считали себя нищими! У нас порог нужды и бедствий ниже обычного был! Если б я сейчас так жил, я б себя считал нищим. А тогда — не считал. У меня 200 рублей и у жены 130 — и нормально.
— Да, это важно. К деньгам в то время сравнительно слабый интерес был. Согласись!
— Тогда этого стыдились. Хотя я — нет. У меня было много друзей фарцовщиков, и поэтому я как-то уже начал к этому относиться толерантно. Хотя люди, которые постарше меня на десять — пятнадцать лет, они этого и представить не могли.
— Да хоть меня возьми: «Да чтоб я фарцевал, не бывать такому!»
— А я предпринимал некоторые попытки. Хотя и опасно это было…
— Вон Лисовский говорит, что фарцу презирал. Предпочитал вагоны разгружать.
— Все мы разгружали. Я не очень, кстати, понимаю московскую идеологию. Мне некоторые олигархи рассказывали, что они коммунистами были и в то же время возле «Березки» ломщиками стояли. Ведь мальчики из элитных московских семей. Такого у нас в Питере не было.
И самих денег тоже не было. Я нашел в старом блокноте такие записи: «Накопил 250 рублей. Таких денег у меня никогда в жизни не было». «Сдал бутылки на 9 рублей». Но, с другой стороны, я понимал, что сам выбрал такой вариант жизни. Никто не заставлял меня после школы поступать на журфак, я вполне мог учиться в Донецке. На товароведа, на стоматолога, к примеру. С медалью меня что в торговый, что в медицинский взяли бы без экзаменов. Что мне помешало выбрать прямой и ясный путь к быстрому богатству? Кто знает. Но тут самое странное вот что: я не жалею, что не стал состоятельным зубным протезистом. Или, к примеру, нефтяником. Когда говорят, что не в деньгах счастье, это всегда звучит как-то неубедительно. Но мне в юности казалось и сейчас кажется, что в случае выигрыша можно взять деньгами — а можно и еще чем-то. Разумеется, за деньги можно купить много приятных вещей и услуг. Но я видел людей, которым деньги не принесли ничего, кроме серьезных неприятностей, а кому-то сильно сократили жизнь — их самих или близких им людей. Я сам однажды в 1993 году был невероятно близок к тому, чтоб потонуть в океане у побережья Австралии, меня довольно далеко унесло отливом. Я чудом выплыл, из последних сил и упал на песок, дыша как загнанный конь. И ведь точно мог бы потонуть — а кто-то бедный и несчастный после этого еще бы пятьдесят лет жил, не выбираясь за пределы своей Ивановской области, не имея денег на богатые путешествия…