Кот баюн и чудь белоглазая - Александр Ладейщиков

Воевода зашёл в дом, бросил шапку на лавку, углядел, что во дворе забегали люди. Их гонял местный молодец с худой сабелькой — ловили кабанчиков, уток и гусей, зажигали очаг под навесом, тащили хворост и дрова. Вдоль забора уже прохаживались под ручку две молодки, на плечах одной был накинут красный платок с вышивкой, на другой красовались рябиновые бусы. Девушки строили глазки и улыбались видному гостю — Аминте. Дружинник стоял посреди двора, возвышаясь на две головы над местными парнями.

— Эй, богатырь! А ты, никак, с воеводой приехал? Откуда сам-то?

— Из стольного града! — гордился Аминта, подмигивая девушкам.

— Ну и как там? Говорят, дворец княжеский красоты неописуемой! И частокол высокий вокруг селения!

— Если есть частокол — это уже не селение, а город!

— А ты при князе живёшь? — завидовали молодки.

— При княжеском дворе, значит — при князе, — улыбался богатырь.

— Пора в город перебираться, — ткнула локтем подругу та, что красовалась в рябиновых бусах, — Вон там какие красавцы служат.

Как водится, гостей посадили в красный угол, в горнице наверху — дескать, и у нас, как в стольном граде Белозерске. Бабы из многочисленной Папаевой родни наготовили полный стол — в середине красовался кабан, по бокам стояли блюда с жареными курами и перепелами, копчёной рыбой, варёными раками, грибами — груздями и рыжиками. Румянились бочками хлебцы, кулебяки с маслятами, рыбники, шанежки с творогом, оладьи с мёдом. В крынках и кружках плескались квасы с брусникой, с клюквой, топлёное молоко, сбитень, пиво, изготовленное по рецепту самого Папая из сухого чёрного хлеба. По случаю пам велел выкатить бочонок заморского вина, что пару лет тому назад приобрели в Словенске, у варягов, дорого.

— Ну, за дорогих гостей! — Папай поднял тёмную металлическую чашу с чеканкой. — Выпьем вина заморского из стран полуденных!

Гости зашевелились, привстали, протянули руки с чашами, наполненными разбавленным красным вином, чокнулись — раздался звон, вино расплескалось, потекло на белую скатерть, что сразу же украсилась багровыми пятнами. Все выпили по нескольку глотков, заговорили.

— Как доехали? Лёд по рекам уже встал, но полыньи опасны и в самый лютый мороз.

— Да мы не впервой по рекам путешествуем — лёд хорошо знаем, — похвалился воевода. — А где перекаты — там по берегам шли, снег лёг уже плотно.

— Как там стольный град? Здоров ли светлый князь Чурило? Всё ли ладно с семьёй, с княжичем?

— Всё ладно, слава богам! Прибавления ждём — к весне, видать, дождёмся.

— За князя нашего — светлого Чурилу, и наследника-княжича! — снова провозгласил Папай, и ритуал с чашами повторился.

Бабы принесли замену — пельмени с телятиной, с грибами и с капустой, заменили опустевшие братины с квасом и пивом на полные, обглоданные косточки потащили во двор, на радость собакам.

После того, как слегка перекусили, решили сделать перерыв — на дворе жарили оленину, разделывали громадного сига, бабы варили пшённую кашу, в другом котле, поменьше — студень из свиных ушей и копытец. Если гости задержатся — всё сгодится, если поедут в поход — то возьмут в дорогу.

В углу горницы горел огонь — каменная чаша с угольями стояла на полу, по стенам метались тени, на скамье сидел воевода, строго поглядывая на стоящего перед ним пама Папая.

— За угощение спасибо, теперь давай говорить по делу, серьёзно. Во-первых, князь велит отблагодарить, что вовремя доставил сведения об этом… Коте.

Папай, уже десять раз, облившийся потом и передумавший разные варианты развития событий, связанных с внезапным приездом княжеского воеводы, поднял голову, быстро взглянул на Чудеса.

— Во-вторых, расскажи-ка мне — не сказал ли чего интересного вышеозначенный Кот, что целые сутки находился здесь, в Чудово?

— Дык, воевода, мой человек, что до тебя прибегал, не только с моих слов докладывал, но и сам слышал все речи Кота.

— Насколько я знаю, пещеру Кота так и не нашли? Ты говорил со стариками? С рудознатцами?

— Со всеми говорено — никто не знает, откуда приходит Кот Баюн. С одной стороны, оно понятно, откуда — в пределах месяца пути, на север, или на восток. Но лес огромен, всё не обыскать.

— С кем он ещё общался?

— Да ни с кем, — почесав затылок, пробормотал Папай. — С охотником Скилуром я говорил. Это на его двор Кот забрёл, — добавил пам. — А так всё на виду происходило…

Папай задумался, выглянул во тьму окна, посмотрел на Чудеса, на его грозно торчащие рыжие усы, на саблю, висевшую на поясе воеводы, — Курочка, — вдруг заорал пам, подскочив на месте.

— Ты что, не наелся? — изумился Чудес, распустив пояс ещё на одну дырочку.

— Наелся, наелся, не в том дело! Кот ночью на игрище бросил монетку нашей ведунье, Стине, за сожранную им курицу! Значит, он был у неё! Конечно, был! Небось, ритуал обсуждали!

— У тебя в деревне есть ведунья? — уставился на пама воевода. — Богато живёте. Веди её сюда, быстро!

Стина в белом платке, с золотыми кистями, величественно вступила в горницу пама. Вопреки пожеланию хозяйки, непокорная светлая кудряшка выбилась на волю, светло-голубые глаза женщины глядели строго. Ведунья поджала губы, остановившись посреди горницы, молча, смотрела на смутившегося воеводу.

— Ты, это, — вдруг заробел воевода Чудес, — скажи, Кот летом к тебе приходил?

— Приходил, он это перед народом не скрывал.

— Монетку-то прилюдно тебе дал, ясное дело, — запоздало высказал догадку Папай. — Я уж и сам это понял!

«Не прошло и полгода», — подумала женщина, чуть-чуть улыбнувшись уголками губ.

Стина тихо кашлянула, начала говорить:

— В доме у меня он не был. Сетовал, что Покон забываем. Говорил, что однажды, в давние времена, проснулся и увидел, что народы сдвинулись с места. Рассказывал, как в одной корчме очаг свитками топили. Война…

Воевода и пам при последнем слове быстро переглянулись, потом уставились на Стину.

— Причём тут война? Нет никакой войны! Вы люди умные, с богами говорите, — начал было Чудес, но произошло неслыханное — женщина перебила воеводу:

— Боги молчат.

Пам Папай, подскочив, хотел прикрикнуть на ведунью, но сник, покачал головой, — Молчат. Уже с весны, почитай.

— И волшебство почти не работает, — прошептала Стина.

— Значит, — поднял голову воевода, прищурив глаз, и поглаживая усы, — Значит, Кот не сможет…

— Не сможет обернуться в человека! — все сказали одновременно.

Сундук первый Доска шестая

Избушка чернела трухлявыми брёвнами, примостившись на огромном пне. Когда-то это был дуб, давным-давно сгоревший от стрелы Перуна.