В глубине тебя - Фло Ренцен

и я хочу бежать. Мне много этого — взгляда его, всего его лица. Печали у него в глазах.

Какого он вываливает ее передо мной, свою печаль? Что мне с ней делать? Мне много.

— Внедряешься в нормальность? — спрашиваю глухо.

Заткнись, думаю самой себе. Сказать нечего — не говори.

Но не затыкаюсь:

— Готовишься к семейной жизни?

Не спешит с ответом.

— Утомляет же наверняка, — цепляю.

Грызня эта ленивая — почти как наши с ним былые цап-царапки.

Его они легонечко щекочут, он улыбается шире:

— Да не, ниче, приятно даже.

Ах вот как… Я невольно вздрагиваю и даже будто отстраняюсь, но он тянет назад и крепче прижимает меня к себе.

— Слыхала, ты теперь еще и учебой занялся, — не могу остановиться я. — Кругом прям успеваешь. Она не ошиблась на твой счет — ты справишься.

— Причем тут «она»? — сужаются его глаза.

— Это ж Нина придумала тебе эти заочки.

Воистину: язык мой — враг мой. И ведь я это без задних мыслей. Но Рик неожиданно меняется в лице и говорит отрывисто:

— Никто мне ничего не придумывает. Все решения я принимаю сам. И дела свои сам устраиваю. Давал устраивать тебе — ты не захотела.

Его голос, обычно с легкой хрипотцой, теперь сух, как сучок.

— И не хер было тогда «вымаливать» меня у Франка, — его пальцы впиваются в меня. — Че, думала, я не узнаю?

— Я не сплю с ним, — информирую его зачем-то.

— Р-р-рад слышать, — тихонько рычит он.

— И не спала.

— В курсе.

Если «в курсе», то почему глаза сверкают, а сам напрягся, будто волк, готовый наброситься на жертву?..

— Весь этот пиздеж про «нас» — не верь…

— Хер ли мне верить. У меня мозги свои есть, и они нормально варят.

— М-да, — притворно удивляюсь я. — Скажите, пожалуйста. Да ты вообще — молодцом.

— То-то. Правда, мелькают там всякие. Не помогают делу.

Я собираюсь возмутиться, подколоть его опять и даже спрыгнуть с него, но не успеваю. Рик убирает у меня из рук чашку, обхватывает меня покрепче и вместе со мной поднимается с кресла. Неужто хочет стоя?..

— М-м-м… не помогают делу… — бормочет он, целуя. — Не помогают делу…

Не спешу сползать с него, а лишь обхватываю его покрепче ногами. Его руки по спине лезут к моему затылку, губы давно уже слились с моими в мокром, жадном, жарком поцелуе, язык лепится к моему языку, будто чтобы залезть ко мне в глотку.

Держа меня вот так вот на себе, Рик пробирается со мной в их спальню. Там он укладывает меня на кровать, ложится на меня, наваливается всем телом, все также тиская-прижимая, держит под лопатки, а я сама ввожу в себя его член, обвиваю ногами, поглаживаю ступнями задницу.

Наслаждение… какое теплое, сильное, тянущее наслаждение… оно растягивает, оно заполняет меня всю, как будто он весь, целиком зашел в меня, как будто он полностью во мне, у меня внутри… Только что, в кресле было не так… И пусть в других позах он входит… входил глубже — ни разу не было так глубоко, соображаю. И ласково-неистово кусаю его губы, вплетаюсь пальцами в его волосы, откидываю голову назад — и, как когда-то, смотрюсь в зеркало у них на дверце шифоньера. И вижу, как близок он, как тесны наши объятия. Как крепко прижимается он ко мне и как красиво, сильно, плавно двигается на мне. И тоже крепче прижимаюсь к нему, вталкиваю его в себя. Сжимаю его красивую, твердую, сладкую попу, жарко, влажно вбираю в свое влагалище его член, как если бы он еще оставался не вобранным в меня на один, последний миллиметр. Он снова заглатывает-целует, он снова жарко ест губами шею, грудь, соски и под грудями — тоже. Он тоже поворачивает голову, чтобы увидеть нас, и видит нас, и улыбается мне ласково, и снова закрывает глаза, и трется щекой о мою щеку.

Наслаждение… наслаждение струится невидимым медовым светом из его закрытых глаз — в мои, открытые. Мои глаза пропитываются этим медовым светом. Пьют свет, как он пьет меня. Как я пью его.

Я больше не смотрю на нас с ним в зеркале — смотрю в его закрытые глаза и мысленно приказываю его векам дрогнуть и подняться, глазам — открыться, посмотреть на меня, увидеть то, что он сам мне дал. Увидеть, как сладостно играет свет наслаждения в моих глазах, как плавает и в них, и в нем, и между нами. Увидеть, как я горю в его руках, как светится-мерцает, прижимаясь к его коже, моя кожа. Увидеть, как от его сильных, медленных движений во мне, от его глубоких, сладких, тянущих проникновений я вся — его. Я вся под ним, как он весь во мне. И как я кончаю с ним во мне — это увидеть тоже.

Он видит, слышит, чувствует мой оргазм, как с самого начала, как в первый раз и как еще сотни раз после того, и ускоряется во мне, и с поцелуем — мне, моему рту — «приходит» тоже.

Ласкаю его голову руками, глажу лицо, а он трется лицом о мои руки.

«Возьми…» — думаю только. «Все возьми… Нá тебе… Вон, как тебе надо… Тебе ведь надо, чего б ты там ни говорил…»

— Не помогают делу?.. — спрашиваю тихо-нежно, держа в руках его лицо и покрывая его поцелуями, а он подставляется каждому поцелую, всякий раз по-щенячьи зажмуриваясь.

— Не помогают делу, — глухо подтверждает он. — М-м — м-м, — мотает головой, а сам все подставляется, — не помогают делу.

Потом мы, кажется, закемариваем так на несколько мгновений, уходим в небытие… Когда-то тоже, помнится, так «отъезжали»…

Очнувшись, видим, что почти стемнело.

Безмолвно гладим друг друга, то и дело посмеиваясь, а я еще вдобавок зачем-то припоминаю про себя «карточный домик».

Не помогает делу…

Беззаботно и безобидно думаю эту мантру, пока до меня внезапно не доходит:

— Нина спалила тебя? Тогда?..

А у самой обрывается что-то внутри, когда он кивает головой молча, с улыбкой, которая, правда, мгновенно сходит у него с лица.

— Да, прикинь… Когда мы последний раз в «сигаретной», помнишь?.. Видели по ходу кто-то… или еще как-то… Хорошо отгреб тогда.

Он отгребал так, что после этого я была нужна ему жестко. Или просто нужна была и все. Как всегда: они — это они, а я — это я. Но я игнорила его и только смайлики издевательские кидала.

А вдруг он тогда решил, что со мной все-таки лучше? Ведь когда мы с ним