Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938-1939 - Ингеборг Фляйшхауэр

Попытка Риббентропа и зондаж Клейста

Англо-французские декларации о гарантиях Польше, Румынии, Греции и Турции создали на востоке Центральной Европы новую поли­тическую ситуацию[444]. Поскольку эти страны образовали сплошную полосу от Балтийского до Черного моря, Германия не могла напасть на СССР, не нарушая территориальной целостности по крайней мере од­ной из них. Но в этом случае в связи с западными гарантиями возникала опасность войны с Англией и Францией.

Таким образом, без всякого участия Советского Союза его западная граница оказалась прикрытой цепью государств, находящихся под за­щитой западных стран. В результате западных гарантий Сталин, по мнению бывшего французского посла в Москве и тогдашнего посла в Берлине Кулондра, приобрел «заслон на западе, которого он добивался на протяжении десяти лет. С этого момента он как бы с балкона, будучи в безопасности, может следить за происходящими событиями»[445]. Гит­лер же, согласно данной интерпретации, напротив, теперь больше, чем когда-либо, нуждался в нейтралитете Советского Союза, если, нападая на Польшу или на любую другую из названных выше стран, он хотел избежать борьбы на два фронта, которая означала бы мировую войну. Кулондр сделал из этого следующий вывод: «Подтолкнув в Мюнхене Сталина к Гитлеру, теперь подталкивают Гитлера к Сталину».

В этой упрощенной схеме альтернатив Кулондр не в полной мере учел важный фактор неопределенности, который сводился к вопросу, насколько оба «вождя» верили в то, что в случае реальной опасности за­падные демократии окажут Польше действенную помощь. На этот счет у обеих сторон были сильные сомнения. Гитлер, преисполненный пре­зрения к «жалким существам Мюнхена», был готов к азартной игре. Для Сталина же соглашательство Запада в Мюнхене явилось по мень­шей мере предостережением. Трезвый анализ возможностей Англии и Франции усиливал его недоверие. Характерной в этом отношении была следующая оценка, направленная в Наркоминдел полпредом Майским из Лондона: «Что реально может сделать Великобритания (или даже Великобритания и Франция вместе взятые) для Польши и Румынии в случае нападения Германии на эти страны? Очень мало. Пока британ­ская блокада перерастет для Германии в серьезную опасность, Польша и Румыния перестанут существовать»[446].

К тому же советская сторона справедливо опасалась, что трудновы­полнимые с военной точки зрения западные гарантии могут даже спо­собствовать возникновению войны в непосредственной близости от Советского Союза[447]. К такому пониманию склонялась также часть ан­глийской оппозиции, например бывший премьер-министр Великобри­тании Д. Ллойд Джордж, назвавший британские гарантии Польше и Румынии без соответствующего советского прикрытия с тыла «безот­ветственной азартной игрой»[448]. Он считал больше невозможным игно­рировать Советский Союз; пути, удобные для оказания эффективной военной помощи Польше, пролегали как раз через советскую террито­рию. «Англия нуждалась по меньшей мере в благосклонном нейтрали­тете Советского Союза, а еще лучше в его поддержке Польше в случае нападения»[449]. Ключ к эффективному гарантийному союзу, как под­черкнул Черчилль, лежал во взаимопонимании Запада и России[450].

Однако такого взаимопонимания в процессе подготовки поспеш­ного английского заявления о гарантиях Польше никто не искал. Хотя в англо-польском коммюнике от 6 апреля шла речь о том, что Англия и Польша окажут друг другу помощь в случае прямой или косвенной угрозы независимости одной из них со стороны третьей страны, остал­ся, однако, открытым вопрос о практических путях осуществления по­мощи.

Советское правительство в этой ситуации сделало для себя выводы. При отсутствии возможности создать коллективный фронт сдержива­ния дальнейшей германской экспансии оно стремилось своими силами обеспечить защиту ближайших подступов[451]. При этом Советское пра­вительство различало сопредельные государства первого и второго стратегического ранга — приоритетная очередность, зависящая, оче­видно, во-первых, от интересов военной безопасности и, во-вторых, от исторических и политических факторов.

К сопредельным государствам первого ранга относились страны Прибалтики, за которыми Советский Союз при любых обстоятельствах намеревался сохранить роль буферной зоны. Они должны были в отсут­ствие эффективной системы пактов на основе двусторонних согла­шений защитить СССР от германского продвижения. Советское правительство пыталось достичь этого дипломатическими средствами, договариваясь о законном приобретении некоторых территорий (вспомним, например, предложение Литвинова Финляндии относи­тельно передачи или аренды стратегически важных финских островов; при этом Советское правительство было даже готово обменять их на часть Карелии)[452], или угрозами (например, с помощью резких нот Литвинова Латвии и Эстонии от 28 марта, в которых говорилось о том, что СССР не потерпит дальнейшего усиления влияния Германии в этих странах)[453]. Эти ноты, по мнению соответствующих правительств, но­сили характер непрошеных односторонних заявлений о гарантиях[454].

К сопредельным государствам второго ранга относились страны, на нейтралитете которых Советское правительство было готово не наста­ивать, если заявления о помощи этим странам угрожали бы втянуть СССР в международный конфликт. Это касалось Польши и Румынии. В те дни Советское правительство не уставало открыто повторять, что этим странам оно никакой военной помощи не обещало[455]. Однако это не препятствовало тому, что в процессе дальнейшего обострения кри­зиса Советский Союз старался дипломатическим путем приблизить к себе эти страны[456]. В основе неоднократного провозглашения ни к чему не обязывающего нейтралитета, без сомнения и в первую очередь, ле­жали тактические соображения: не дать Англии и Франции путем инт­риг вовлечь СССР в какой-нибудь конфликт из-за этих стран. Ответить на вопрос о том, не проявилось ли здесь временное отсутствие стратеги­ческого интереса к этим странам, не ознакомившись с соответствующи­ми советскими документами, нельзя[457].

Формальная причина, которой Советское правительство объясняло собственную сдержанность (Польша и Румыния якобы не желали со­ветской помощи), была, во всяком случае, не главной, ведь Прибалтий­ские государства отказывались от такой помощи не менее упорно, чем Румыния и Польша, и тем не менее были облагодетельствованы гаран­тиями.

Такой неравный подход к сопредельным государствам определял­ся, помимо прочего, реалистической оценкой собственных военных возможностей[458]. В этом отношении Сталин, несомненно, превосходил своего английского коллегу. Между обусловленными моралью и поря­дочностью трагическими политическими ошибками Чемберлена (этого «миссионера, попавшего к людоедам»[459]) и жестокими, но в политиче­ском отношении более реальными и верными решениями Сталина ле­жит целая пропасть, которой мы здесь не будем касаться.

В созданной западными декларациями о гарантиях новой ситуации Гитлер увидел возможность, даже необходимость искать советского расположения, чтобы изолировать Польшу с тыла, а затем (перед взо­рами нейтрального Сталина или даже при советской поддержке) раз­громить ее.

В министерстве иностранных дел и в германском посольстве в Моск­ве хорошо понимали сложившуюся ситуацию. И если силы, стремящи­еся сблизить Германию с СССР, несмотря на очевидные опасности, и далее развивали свои дипломатические инициативы, то в последующие месяцы все отчетливее становились принципиальные различия их мо­тивов: «псевдобисмаркианцы» в министерстве иностранных дел наде­ялись, что, расчищая Гитлеру этот путь «наименьшего зла», они таким образом уберегут Германию от катастрофы; с другой стороны, Шулен­бург и его ближайшие коллеги, по словам Кёстринга, «добиваясь герма­но-русского сближения, не выбирали между «меньшим» и «большим» злом, а старались вообще не допустить «зла», то есть войны»[460].

Первые серьезные размышления и дискуссии на данную тему воз­никли после окончательного отказа Польши (26 марта); после заяв­ления Чемберлена в палате общин (31 марта 1939 г.) они распространились на непосредственное окружение Гитлера и в первые дни подготовки к осуществлению плана «Вайс» привели к решению на­чать контакты с Советами. Все это время с небольшими перерывами по­сол Шуленбург провел в Берлине. Насколько ему тогда удалось привлечь внимание к своим доводам, сказать невозможно из-за отсут­ствия письменных свидетельств. К тому же весной 1939 г. в министер­стве иностранных дел даже среди единомышленников соблюдалась строжайшая тайна. «Слежка» в служебных помещениях была обычным делом. Социальные контакты сотрудников прекратились под воздейст­вием «удушливой атмосферы лицемерия и недоверия». Проникновение гестапо «под спокойную поверхность» личной жизни не ускользнуло от их внимания[461].