Мгновения вечности - Бхагаван Раджниш

«А как же религия, мораль, культура?» — спросил я.

Он смутился, но ответил так: «С какой стати я должен оставаться в проигрыше, если никому нет дела до религии, культуры и морали? Я тоже часть толпы. Я изо всех сил пытался переубедить людей, но если никто не собирается быть религиозным, нравственным и культурным, тогда я не собираюсь быть неудачником и просто глазеть на происходящее. Никто даже не прислушался ко мне, даже не взглянул на меня». И старик потащил часы домой.

Я был свидетелем не меньше десятка религиозных столкновений в городе. Я спрашивал людей, которые принимали участие в поджогах, убийствах и изнасилованиях, могут ли они поступить так в одиночку, и все они без исключения отвечали: «Один я бы не смог так поступить. Это преступление совершали сразу много людей, поэтому с меня спала ответственность. Никто ни за что не отвечал, толпа безнаказанна».

Человек легко теряет зачатки сознательности в коллективном океане бессознательности. В этом и заключается причина все войн, беспорядков, крестовых походов и джихадов, всех убийств.

Ох уж эти политики. Перед индуистским храмом лежала мертвая корова. Индуисты и не сомневались, что ее убили мусульмане и сразу же устраивали резню. А потом эти же самые политики начинали говорить о мире и братстве.

Мы живем в поистине безумном мире.

Я знаю политиков, которые подстрекали к беспорядкам, а потом, когда погибали в огне сотни людей, когда лежали в руинах мечети и храмы, они собирали людей всех вероисповеданий и разглагольствовали о мире, человечности, прогрессе. Но именно такие господа мешают прогрессу.

Мусульмане пришли к логическому умозаключению: ты должен быть готов либо спастись, либо погибнуть. Они не дают третий вариант, потому что верят в то, что если вы будете жить без спасения, то нагрешите и будете страдать в аду. Убив вас, они хотя бы уберегут вас от ада.

Если вас убил спаситель, значит вы почти спасены. Именно так говорят мусульмане: если вы убили кого-то для того, чтобы спасти его, значит он спасен, ведь Аллах обо всем позаботится. Тот человек спасен, а вы преумножили свои добродетели, так как спасли кучу народа. Мусульмане убили на Востоке миллионы людей. Удивляет то, что они при этом считают себя правыми. А когда кто-то совершает дурной поступок, считая его добродетельным, это еще опаснее. Вы не можете убедить человека, он просто не дает вам такую возможность. В Индии я искал подход к мусульманским ученым, но они неприступны. Они не хотят обсуждать религиозные вопросы с не мусульманами.

У мусульман есть пренебрежительное название приверженцев всех остальных религий. Они называют такого человека «каффир», что еще хуже еретика. «Каффир» берет начало в слове «куфр», что значит грех. Каффир значит грешник, ведь любой человек, не исповедующий ислам, греховен. Других категорий нет, есть лишь эти две категории. Вы либо мусульманин, то есть святой... Если вы исповедуете ислам, значит вы святой, вы уже спасены, потому что верите в единого Аллаха и его пророка Магомета, а также священное писание Коран. Мусульмане полагают, что этих трех вещей достаточно. А все не мусульмане это каффиры, грешники...

Индия страна индуистского вероисповедания, но несмотря на это здесь живут больше мусульман, чем в любой другой стране мира. Но с ними все равно невозможно общаться. Я пытался завязать с мусульманами беседу, но они отворачивались, так как полагали, что я все равно не способен ничего понять. Как они могли вести со мной диалог? Я же каффир.

Когда я преподавал в университете, у меня был коллега-мусульманин. Я спросил его: «Фарид, почему у меня не получается диалог с мусульманами?» Джабалпур один из самых больших центров ислама, в этом городе много замечательных ученых. Один очень известный ученый Бурхануддин был там. Он был старый, его известность как знатока ислама вышла за пределы Индии. «Фарид, помоги мне устроить встречу с Бурхануддином», — попросил я.

«Это очень трудное дело, — нахмурился он. — Ничего не получится, если ты хотя бы не притворишься мусульманином».

«Это тоже очень трудно, — ответил я, — потому что тогда тебе придется научить меня главным постулатам ислама, показать мне их молитвы и так далее. Более того, Бурхануддин знает меня, ведь мы не раз выступали с ним на одной сцене. Поэтому мне будет трудно притворяться. Я попытаюсь, ладно. В худшем случае нам поймают с поличным и посмеются».

«Может быть, ты будешь смеяться, но мне будет гораздо хуже, — сказал Фарид. — Они убьют меня за то, что я мусульманин, но поддерживаю каффира и обманываю одного из главных авторитетов ислама».

Но Фарид все же хотел помочь мне. Он начал обучать меня языку урду. Мне было трудно учить этот язык, потому что он совсем не такой, как остальные языки, произошедшие из санскрита. Ниги на урду читают с последней страницы к первой, справа налево.

Трудно читать тексты на урду, так все вверх тормашками. Вы должны открывать книгу сзади, это и есть начало. Затем предложение начинается справа и развивается влево. Из-за такой манеры письма еще не изобрели совершенный способ печати книг на урду. В таком письме вообще нет научности, о многом вообще приходится догадываться. Люди, которые привыкли читать тексты на урду, понимают книги только потому, что догадываются о том, что заключает в себе текст. Но тому, кто изучает этот язык, очень трудно строить такие догадки.

Я изучал урду полгода. Я узнал достаточно много для того, чтобы ввести мусульман в заблуждение: мол, я не совсем грамотный, но кое-что разумею. Я выучил их молитвы. Фарид сумел раздобыть для меня парик и подрезал мне бороду на манер мусульман. У них такие странные бороды, что даже теперь мне не по себе, когда я просто вспоминаю их. Но я выполнил все предварительные меры. Мне совсем сбрили усы и лишь оставили бороду.

Мне очень не хотелось зря потерять эти шесть месяцев. Как бы то ни было, мои друзья были правы, потому что я знаю, что с усами приходится много возиться, особенно с такими усами, как у меня. Я не подрезаю их, а оставляю расти естественно. Я не хочу, чтобы кто-то подрезал мои усы. Мне трудно даже пить чай или сок, потому что половина чашки останется на усах. Поэтому мусульмане нашли способ. Они сбривают усы и оставляют бороду. Но это зрелище отвратительное.

Я сказал: «Ладно, мы все-таки осуществим план. Несколько дней я не буду выходить из дома. Дайте мне парик и позовите меня к Бурхануддину».

Мое лицо полностью изменилось, когда мою бороду подрезали на мусульманский манер. Растительность осталась лишь вокруг скул и на подбородке. Я немного напоминал Ленина, только моя борода была поменьше. Без усов и в парике я казался другим человеком.

Мы вошли в дом, но старик что-то заподозрил. «Я уже где-то видел эти глаза», — сказал он.

Этого мусульманского авторитета называли Мауланой, что значит мастер. «Фарид, где Маулана Бурхануддин мог видеть меня? — удивился я. — Я же никогда не приезжал в этот город».

Фарид дрожал, у него сдали нервы. О глазах-то он и не подумал. Старик вгляделся в меня и сказал: «Что-то здесь не так».

«Фарид, он в чем-то меня подозревает», — продолжал я удивляться.

Но тут Фарид повалился на колени и сказал: «Вы правы, этот человек знаком вам. Простите меня, я пытался помочь ему устроить беседу с вами».

«Сначала скажи мне, кто он, — велел Бурхануддин. — Мне кажется, я часто видел его. Вы просто сбрили ему усы».

«Лучше расскажи ему все, Фарид, — посоветовал я. — Мне не только сбрили усы». И в этот момент я снял парик.

И Бурхануддин сразу же закричал: «Это ты!»

«А что мне было делать? — пожал я плечами. — Вы прекрасно знаете меня, но не хотите говорить со мной. Вы полагаете, что одно звание мусульманина уже обеспечивает святость? Какой грех я совершил? Конечно, я не мусульманин, но Магомет сам не был мусульманином от рождения. Разве он не был каффиром, грешником? Вы можете сказать мне, кто обратил Магомета в ислам? Никто. Иисус остался иудеем, а Магомет — язычником. Магометанство начало развиваться после его смерти. Итак, каффир Магомет стал посланником Аллаха, то почему мне нельзя обсудить этот факт?»

«Именно этого я и боялся, — вздохнул Бурхануддин. — Как раз по этой причине мы не приветствуем диалог между мусульманами и не мусульманами».

«Так вы просто демонстрируете свою слабость, — сказал я. — Чего вам страшиться? Я открываюсь перед вами, чтобы вы спасли меня. Спасите меня. А если вы не сможете спасти меня, то позвольте мне спасти вас».

Но Бурхануддин просто повернулся к Фариду и сказал: «Уведи его отсюда. Я не хочу больше говорить с ним. А ты должен завтра прийти ко мне».

Фарида наказали, его побили. Я своим глазам не поверил. Фарид был университетским профессором, известным ученым, который наставлял множество студентов исламу, открывал для них литературу на урду, Коран. У Бурхануддина было несколько громил, которые сильно поколотили Фарида. Он показал мне шрамы и синяки, на всем его теле багровели мусульманские автографы.