Гонец московский - Владислав Русанов

Улан-мэрген вспыхнул было, вздернул подбородок, но решил драку не затевать. Раз Никита молчит, значит, и он будет молчать.

Де Тиссэ тронул коня шпорами и отъехал подальше. Всем своим видом храмовник показывал, что ничто из происходящего сейчас или случившегося раньше его не касается. Подумаешь, вырезали деревню немытых русских вилланов.

Никита обошел Добряна, бормочущего под нос проклятия, и снова заглянул в колодец. С души по-прежнему воротило, но вид убиенных уже не вызывал такого ужаса пополам с отвращением. Под ногой что-то мягко подалось. Шапка? Парень наклонился и вытащил из-под снега тряпичную куклу. Грязную, замусоленную, но не испачканную ни кровью, ни копотью.

Может, вот эта девочка, что лежит сверху, выбросила игрушку в последнем усилии? Сама знала, что умрет, так хоть любимую куклу спасти? Никита вспомнил сестренок, заживо сгоревших в сеннике… Седого монгола, с улыбкой выпускающего стрелу за стрелой. И каждая из них находила цель, падали младшие братья, родные и двоюродные…

Парень сжал в кулаке куклу, с трудом подавив слезы, – не к лицу, нельзя… И услыхал шепоток домового: «Бери, бери… Пригодится…» Сунул игрушку за пазуху, поближе к лаптю.

Приказал ордынцу:

– Лови коней!

Мальчишка с готовностью бросился выполнять.

Вилкас, переминаясь с ноги на ногу, спросил:

– Надо бы что-то сделать? Похоронить, что ли…

Добрян вскинул голову. В голосе охранника звучала скрытая боль:

– Чего тут сделаешь? Я за обоз отвечаю…

– Ну давай хоть сруб завалим.

Не ожидая остальных, литвин подошел к колодцу, уперся покрепче, поднатужился. Прокряхтел:

– Эх, на совесть делали…

Никита молча пристроился рядом.

– Подвинься, паря. – Добрян втиснулся между ними. – А ну, разом! Взяли! Дружно!

Напора трех пар крепких рук бревна не выдержали.

Сруб заскрипел, покосился, а потом и обрушился, скрывая мертвых людей.

– Упокой, Господи… – Добрян сорвал с головы колпак.

Никита и Вилкас последовали его примеру. Перекрестились.

Со стороны ветер принес слова брата Жоффрея:

– …Requiem aeterna dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiestcant in pace. Amen.[94]

В седла залазили, стараясь не оборачиваться.

Улан-мэрген первым поднял коня в галоп.

5 декабря 1307 года от Рождества Христова

Горы Шварцвальд, Швабия

Лес на склонах гор, окаймлявших узкую извилистую долину, замер, словно затаился. Стояли, не шевелясь, черные ели, распрямив лапы под тяжестью толстых снежных «лепешек». Молчали птицы. Не смел потревожить торжественную тишину ветер, нередкий в это время года здесь, в Черных горах.

Безмолвие.

Только снег поскрипывал под копытами и время от времени фыркали кони.

Люди молчали, невольно подчиняясь природе. Нарушить тишину казалось таким же богохульством, как пустить ветры в церкви.

Проводник-шваб в косматой шубе, скроенной из нескольких овчин, упрямо шагал по одному ему ведомой тропе.

Как он умудрялся различать затаившиеся под снегом обломки скал? Уму непостижимо.

Но коренастый, дикого вида шваб шагал ровно, изредка тыкал в снег посохом и показывал жестом, что надо бы объехать – кони ноги побьют.

Следом за проводником ехал брат Франсуа, прямой и задумчивый, как обычно. Храмовник сбросил капюшон на плечи, и редкие снежинки надолго задерживались на его смоляных кудрях. Жерар де Виллье любовался осанкой и гордым разворотом плеч молодого рыцаря, чье присутствие заставляло позабыть о тяготах пути, складывающегося поначалу не слишком удачно.

То хорошо, что хорошо кончается.

Позади остались блуждания по Лотарингии и Бургундии в поисках следов отряда Антуана де Грие. Они скакали от трактира к трактиру, от постоялого двора к постоялому двору, расспрашивали поселян и горожан, подкупали стражников и нищенствующих монахов, чтобы узнать хоть что-нибудь. Не жалели себя – ели на ходу, спали урывками. Только давали роздых коням, когда становилось ясно – животные падают с ног от усталости. Они прочесали земли в треугольнике между Нанси, Страсбургом и Базелем, как гончая в поисках зайца. Не раз и не два находились в двух шагах от того, чтобы быть опознанными епископскими слугами или инквизицией, с трудом избежали преследования одного слишком много о себе возомнившего барона. Бывший прецептор завязал узелок на память – вернуться и покарать подлеца, вздумавшего охотиться на рыцарей Храма, как на кабанов. Сил и терпения хватит. Даже сейчас двое братьев-рыцарей и шестеро сержантов могли, если бы захотели, устроить засаду и вырезать до единого человека всю погоню, напоминавшую разбойничью ватагу, как выучкой, так и отвагой. Но время… Де Виллье мучительно боялся упустить цель похода. Личные обиды и счеты не важны, главное – встать на след де Грие.

Послабление брат Жерар сделал лишь для своего любимца – Франсуа. Когда они в спешке переправлялись на пароме через Рейн в трех дневных переходах южнее Страсбурга, один нахальный молодой рыцарь из младших сыновей, в драной котте и с облупившимся щитом, назвал брата Франсуа сладким красавчиком и добавил еще пару выражений, повторить которые не отважился бы ни один благородный человек, помнящий правила приличия и уважающий Господа Бога. Собственно, причин для ссоры не было. Просто деревенскому грязнуле, судя по ужасающему выговору, баварцу, хотелось взойти на паром первому.

Конечно, два-три месяца назад, когда тамплиеры путешествовали бы, как пристало бедным рыцарям Храма Соломона, в белоснежных плащах с красным крестом, у немца даже язык не повернулся бы оскорбить одного из братьев. Но забрызганный дорожной грязью плащ брата Франсуа, измученный вид его коня и собственная непомерная самоуверенность расположили задиру к поиску приключений и, как казалось на первый взгляд, легкой славы.

Молодой храмовник под одобрительные взгляды сержантов и азартные возгласы простолюдинов, ожидавших отправки парома, не обнажая доброй стали, отправил баварца попить мутной и серой рейнской водицы. А когда забияка выбрался на берег, промокший и жалкий, хлюпающий водой в сапогах, но горевший жаждой мести, схватился за меч, изрубив в щепу щит баварца, искорежив кованый нагрудник и так сплющив топхельм[95], что вряд ли какой-либо кузнец возьмется чинить его даже за самое щедрое вознаграждение.

Конечно, брат Жерар отругал молодого храмовника – совершенно ни к чему привлекать внимание и оставлять за собой следы в виде сплетен и пересудов. А после кинул несколько турских грошей паромщику, чтобы тот принял участие в дальнейшей судьбе покалеченного баварца.

Зато к вечеру того же дня, благодарение Господу, мэтр Грамбло встал на след уходящего обоза. Какие методы использовал алхимик для поиска, де Виллье не знал, да и знать не хотел. Может, естественно-научные, основанные на тонком и глубоком знании материи и веществ. А быть может, прибегал к чернокнижию, заклинаниям, почерпнутым из «Каббалы» или «Некрономикона»? Брат Жерар в молодости немного увлекался алхимией, но не достиг значительных успехов на этом поприще, предпочитая находиться в гуще событий орденской жизни, сражаясь или обустраивая новые комтурства, а не корпеть в лабораторной тиши и уединении. От старого увлечения сохранился лишь непреходящий интерес к естественно-научным и оккультным трактатам, которые он с завидным рвением собирал в Сирии и Палестине, пополняя библиотеку Ордена.

Хотя Жак де Моле считал его настоящим знатоком древнего знания и частенько поручал щекотливые дела, связанные с привлечением на сторону Храма ученых и чернокнижников. Близость последних к самому Люциферу не смущала магистров – душу, осененную святым крестом, извечный враг не похитит. Кишка тонка, сказал бы Гуго де Шалон, любивший пересыпать речь просторечными выражениями. Впрочем, брат Жерар и сам считал, что власть Сатаны над человеческими душами сильно преувеличена фанатичными монахами. Мудрый или святой человек вполне способен победить дьявола и даже поставить его на службу для собственной пользы.

Мэтр Грамбло тоже не распространялся о том, как достиг искомой цели. Просто сказал, что почувствовал легкий след брата Эжена д’Орильяка. Точнее, не его, а той невидимой завесы, которой он прикрывал уходящий на восток обоз. Не вдаваясь в подробности, алхимик объяснил, что брат Эжен использует полученные из мусульманских книг знания. Скорее всего, «Некрономикон» Абдуллы Альхазреда, прозванного безумным арабом. Заклиная таких демонов, как Гамор, Вуал и Заган, опытный ученый может набросить покров невидимости на себя или даже на сопровождающих его людей. При условии, конечно, что отряд не растягивается по дороге, как коровье стадо, возвращающееся с выпаса.

Это нечто сродни чародейству, но в должной мере им не является – ведь ученый заставляет трудиться за себя демонов. Колдуют они, а человек лишь следит за результатом, не допуская последствий, которые могли бы пойти во вред. Не всякий ученый способен подчинить сразу трех демонов, что свидетельствует о немалой силе знаний и мудрости брата Эжена. «Не зря де Моле уговаривал лангедокца д’Орильяка прервать высокоученые занятия в Дамаске и спешить в Париж, – подумал де Виллье. – Достойный заклинатель демонов… Интересно, если дело дойдет до схватки, сумеет ли он обратить нечисть против нас?» Сейчас отряд де Грие идет, не особо скрываясь, но вместе с тем невидимо для случайных прохожих. Просто на него смотрят и не видят. Как на затаившегося в палой листве зайчонка, как на сложившего крылья мотылька. Взгляд скользит мимо, не задерживаясь. Очень удобно…