И снова уйдут корабли... - Леонид Почивалов

Всю ночь раздавались тревожные вскрики нашего корабля. Туман не рассеивался и в мощном свете прожекторов вздымался призрачными волнами, пенился, словно кипел. С приходом утра он еще больше загустел, казалось, мы плывем в кипящем молоке.

Я поднялся на мостик. Там неотлучно находились капитан и его старший помощник. Глаза у них были красными от бессонницы и напряжения. Вахтенный помощник, болезненно щурясь, снова и снова пытался что-то разглядеть впереди по курсу судна. Но что там разглядишь! Видимость всего метров сто. Даже нос судна начисто стерт, словно его не существует вовсе, а фок-мачта еле обозначена.

Испытания подбрасывались одно за другим. Вышел из строя локатор через несколько часов, перегревшись от перегрузки, отказал и второй. Беда! Настоящая беда! Никогда такого не случалось. Шли словно ослепленные. И гудел, гудел «Витязь», предупреждая кого-то неведомого: уступи дорогу, я стар, слаб зрением, я иду на заслуженный покой, но я еще борюсь, потому что я не кто-нибудь, а витязь, и буду бороться до конца.

Шли по дороге проторенной, и опасность встречи с другими судами была велика. На баке, как в давние времена, торчал, закутавшись в овчинную шубу, впередсмотрящий и вслушивался в наползающие на судно волны тумана: вдруг долетят звуки идущего навстречу корабля — если вовремя услышать, еще можно успеть отвернуть в сторону. И не раз приходилось отворачивать.

Днем я увидел на палубе Крепса. Он стоял у борта, вглядываясь в холодную пелену тумана. Его лицо было исполнено спокойствия. Мне показалось, что он вроде бы даже радовался новому испытанию, которое случилось на последних милях долгого-долгого пути старика «Витязя».

Подставив лицо ветру, пересиливая рев судового тифона, крикнул:

— Отличная обстановочка! Как раз для закаливания нервов. В жизни надо пережить и такое!

Была еще одна тревожная ночь и еще одно тревожное утро… И вдруг притихла под ногами где-то в утробе судна главная судовая машина — еле ощутимо ее биение. Значит, сбавили ход, значит, конец пути. Подул тугой теплый ветерок, и стали медленно расползаться в стороны рваные клочья тумана. Мы увидели зеленые берега Родины.

Несколько часов хода по каналу, соединяющему Балтику с Калининградом, и вот он, последний причал там, за поворотом. Стоял солнечный весенний день. С городских бульваров ветер доносил до наших палуб запах молодой листвы.

…Толчок корпуса судна о причал, смягченный кранцами, крики с берега принимающих швартовы, последний вздох машины…

Щелкнули репродукторы судовой радиосети, и над палубами раздался голос капитана:

— Только что «Витязь» завершил свой юбилейный прощальный рейс. Долгие годы он честно служил науке, скитаясь по всем широтам морей и океанов, никогда не подводил моряков, стойко выдержал все испытания и теперь заслужил спокойного отдыха и почета. Мы передаем его гордый флаг в наследство тому, кто пойдет по проложенным «Витязем» тронам для новых поисков и открытий. Я уверен, что и через многие годы будем помнить о том, как когда-то ходил по морям-океанам славный наш «Витязь», гордость Отечества, корабль, с которым мы связали свои судьбы…

На причале Евгения Михайловича Крепса ждала машина, которую привела из Ленинграда его жена Елена Юрьевна. Крепе сошел с трапа, сделал несколько шагов в сторону, остановился, обернулся лицом к судну. И вдруг опустил голову в прощальном поклоне «Витязю», поклоне нам, его товарищам, счастливым ветрам странствий, оставленным за кормой милям, своему прошлому.

Он понимал, что вряд ли ему доведется снова уйти, в море.

Крепс подошел к своей машине, сел за руль, завел мотор, подождал минуту, словно в раздумье, и, включив скорость, повел машину в Ленинград.

Когда он приезжал в Москву, то непременно заглядывал ко мне домой — мы подружились. Бывая в Ленинграде, я заходил к нему в его скромную квартирку на окраине города, в которой существует прежде всего человек, его личность, а не мебель, не вещи — квартира мысли теля! Ни одна вещь не была самой по себе — каждая свидетельствовала о разных, самых неожиданных гранях этой незаурядной личности.

За стеклом специальной полки — коллекция кораллов и ракушек. Крепс их сам добывал в морях и океанах.

— Когда откроют музей «Витязя» — отдам коллекцию туда. Молодежи будет интересно.

Полон энергии, подвижен, жизнерадостен… Казалось, он снова готов к дальним рейсам.

— А почему бы нет? Мы же с доктором Фруктюсом договорились о встрече в Мировом океане!

Однажды позвонил из Ленинграда. Голос его был взволнованным:

— Плохи дела с «Витязем»! — сообщил он. — На последней миле к почетному причалу застрял бедняга в болоте равнодушия. Я же предупреждал!

И потребовал, чтобы в Москве я мобилизовал на борьбу энтузиастов, а он это сделает в Ленинграде.

— Немедленно свяжусь с академиками Трешниковым и Ивановым!

Через два дня снова раздался междугородный телефонный звонок. Крепс подготовил письмо в защиту «Витязя», сам объездил известных ученых и собрал подписи. Письмо послал со случайным человеком, который направлялся в Москву «Красной стрелой».

— Поезжайте на вокзал, встретьте этого человека и немедленно с письмом в ЦК! Перед равнодушием пасовать нельзя!

Я поднимаюсь по знакомой лестнице со щербатыми ступеньками. На четвертый этаж без лифта! Нелегко здесь ходить. А Крепсу тем более. У него был поврежден позвоночник — еще в те недоброй памяти времена насилия и беззакония, когда и он, замечательный ученый, оказался под подозрением. Друзья Крепса много раз советовали ему «поставить вопрос» о более подходящем для него жилье. Но «ставить вопрос» он не хотел — в Ленинграде нехватка жилья, столько нуждающихся, он не считает себя вправе на исключение. А местные власти не догадывались учесть трудности не очень здорового старика с мировым именем.

Жму кнопку звонка у знакомой двери. Елена Юрьевна сама открывает дверь. У нес осунувшееся лицо и какое-то заторможенное движение сухих, потерявших блеск глаз.

— Заходите!

В кабинете на письменном столе небольшой портрет Евгения Михайловича, в углу рамки полоска черного траурного крепа. Я вглядываюсь в знакомое мне лицо, кажется, даже здесь, на картонке фотоснимка, оно продолжает жить и куда-то звать себя и других.

Над письменным столом книжные полки. В них много-много книг, в основном научных, но среди строгих корешков я вижу знакомый — голубой. Книга для молодежи, которую по вечерам в своей маленькой каюте на «Витязе» выстукивал одним пальцем академик Крепе. Однажды он привез в Москву только что полученный им авторский экземпляр, вручил мне и грустно улыбнулся: