Двойное дыхание (сборник) - Татьяна Соломатина

При одной мысли о таких пространственно-временных категориях уши закладывает от якобы бессмысленности человеческой жизни, от её изначальной конечности. Но монолит здания складывается из отдельных кирпичей, как бесконечность человечества – из отдельных жизней. А отдельные жизни – из минут, часов, дней, годов, десятилетий…

Наверное, стоит рассказать историю конкретного десятилетия Ивановых сначала. Чтобы привести человеческий вестибулярный аппарат в состояние анатомо-физиологической нормы простой смертной прозой.

Итак…

Вначале Женька проснулся и сотворил Машке кофе.

Машка же спала, пуская счастливые слюни; и уже больше нигде не носилась неприкаянно над водою.

И сказал Женька: «Машенька, просыпайся, деточка. Кофе уже готов». И стали они пить кофе.

И увидела Машка, что кофе хорош; и не стала отделять его от сигареты.

И потом они целый день сотворяли друг другу всякие приятности и нежности; в общем, вели себя как два любящих кретина, и было им не просто хорошо, а прямо-таки замечательно.

А после они поженились.

Сначала, конечно, подали заявление в ЗАГС и пошли знакомиться с родителями.

К Машиным родителям они попали лишь потому, что нужна была какая-то замшелая бумажка вроде свидетельства о рождении, по неосторожности оставленная в отчем доме. Маша Полякова не поддерживала отношений с мамой и папой не потому, что была нехорошей дочерью, а потому, что не любила тратить огромное количество усилий в никуда. Коэффициент полезного действия механизма, носящего название «выяснение отношений», стремится к нулю, хотя по сути своей вечен.

Именно поэтому она съехала со своей «детской» жилплощади ещё в самом начале второго курса – бездетная тётка отца, уйдя на заслуженный отдых, уехала «доживать» на родину, глубоко под Казань, и сделала Машке царский подарок – однокомнатную на окраине, и у родителей она почти не появлялась. Поздравить с днём рождения, забежать в канун Нового года. Вот, пожалуй, и всё. Если удавалось уйти без скандала – это была удача. С отцом она изредка перезванивалась, а вот с матерью… Вечно поджатые губы, непременные упрёки. Машина мама гарантированно была бы довольна дочерью только в том случае, если бы та не выросла вовсе, всю жизнь будучи трёхлетним обаятельным пупсом в кружавчиках – маминой живой говорящей куклой. Собственностью.

Естественно, в этом мама не признавалась и самой себе, но от этого факт не менялся. Маша же не только росла, но и была слишком своенравна, слишком личностна, хотя до поры до времени это скрывала, принося положенные пятерки и занимаясь во всех положенных секциях, кружках и школах. Когда она после очередного скандала с матерью ушла из дому, та предрекла ей все ужасы падения в бездну пьянок, гулянок, брошенного вуза и окончания безалаберной жизни на панели.

Несмотря на имеющие место – будем справедливы – пьянки и гулянки, институт Мария Полякова закончила с красным дипломом, да и с панелью как-то не сложилось. И она никак не могла понять, рада матушка или разочарована, что её пророчества не сбылись в полном объёме. Мужчин своих под крышу родительского дома она никогда не приводила. Зачем? Она и Женьку-то не хотела туда вести, но так уж вышло, что он был слишком мужчиной, чтобы отпустить её одну в неблагоприятную, судя по всему, среду.

– Может, ты меня тут, внизу, подождёшь? Я быстренько раскопаю это свидетельство о рождении и вернусь. Ты даже соскучиться не успеешь.

– Мы пойдём вместе. И не потому, что «это же твои родители». Мне, честно говоря, абсолютно наплевать, какие они, твои родители, «приличные» ли они люди или вокзальные бомжи, есть они у тебя или ты вообще сирота. Но ты трусишь при одной мысли, что нужно подняться в квартиру. Значит, тебе там неприятно. А туда, где тебе неприятно, ты без меня не пойдёшь. Лучше, конечно, вообще не ходить, но если уж надо, то мы пойдём вместе.

Предчувствия Машу не обманули. Дверь открыла мать. В ответ на сдержанное Машино приветствие и Женькино улыбчивое: «Здравствуйте!» – она сквозь презрительно поджатые губы процедила, ткнув в его сторону остреньким подбородком:

– Кто это?

Удивительнейший феномен, известный наверняка не одной Маше Поляковой. Её мать, образованная и очень приветливая с совершенно посторонними людьми женщина, «приятная во всех отношениях», была удивительно нелюбезна с близкими. Что же касается Маши, стороннему наблюдателю могло показаться, что та её ненавидит. А между тем любила же. Но «странною любовью». Выяснять, что к чему и как, Маша уже более никогда не собиралась. Двери всегда открыты. Но лишь для тех, кто не будет заходить в грязных сапогах в уютный будуар твоей души, бряцая орудиями морально-нравственных пыток.

– Я – будущий муж вашей дочери. – Женька решительно перебил открывшую было рот Машу. – Очень рад с вами познакомиться.

– Муж, объелся груш. И давно вы того-этого… познакомились? – спросила мать, вложив в слова «того-этого» как можно больше сарказма и включив функцию «жестикуляция» для большей убедительности, чтобы никто не сомневался, что конкретно имеется в виду.

– Да пару часов назад, – соврал под удивлённые взгляды Маши всё сразу понявший Женька.

– А-а-а…

Далее, пока мама, пытаясь упасть в обморок, изрыгала суровые бесстрастные обвинения вкупе со страстной, во всех смыслах, характеристикой в адрес его будущей жены, Женька выудил притаившегося в дебрях многокомнатной квартиры папу и с его помощью сам нашёл в каких-то коробках требуемый документ.

На всё ушло минут пять. Как только искомое было найдено, он тут же решительно схватил Машу, отпускающую колкости в ответ на чудовищные обвинения родной матери, за шиворот, сказал всем: «Прощайте, родные!» – и, выскочив в подъезд, зашёлся в хохоте. Мария Сергеевна, еле успев перевести дух от быстрой смены обстоятельств, выпалила:

– Ты самый прекрасный мужчина на свете!

– Я знаю.

– Вот нахал. Но это действительно было красиво. И практически безупречно эффективно! Мне бы она могла бумаженцию и не отдать. А то и вовсе порвать. Не драться же с родной матерью?

– Ну, на этот случай всегда есть архивы.

– Да я не только об этом. Один-единственный раз за всю свою жизнь я привела домой парня. Смешно, но это был даже не мой парень. Просто одногруппник проводил домой, потому что время было позднее, а я пригласила «зайти на минутку» из вежливости. На него набросились так, как будто он меня обрюхатил и бросил. Мальчик, по-моему, даже не понял, что к чему. Честно говоря, он был в шоке. Вместо: «Здравствуйте! Не хотите ли чаю?» – на него с порога начали орать. Самое милое, что сказали в мой адрес: «Проститутка!» Я тогда вообще ещё девственницей была. Хотя моя милейшая матушка полагает, что я занимаюсь этим самым лет с тринадцати. – Машка вздохнула. – Как противно. Я в этом доме всё время должна что-то доказывать. В доме, где близкие люди должны меня любить только по факту моего существования. Это грустно, но уже совершенно не важно. Но как вспомню лицо этого несчастного студента…

– Охотно верю. Но я не боюсь насекомых. Мне противно, но не грустно. И уж точно ни одно из них не может привести меня в шоковое состояние. Хотя, не скрою, в первые минуты столь трепетного знакомства у меня было желание придушить твою мамашу. Но смысла в этом нет. Пусть живёт себе. Кроме того, «не убий» и всё такое. Хотя грешок гневливости за мной водится, дорогая супруга, должен заранее тебя предупредить.

– «Заранее» было раньше. Теперь уже поздно. Огласите весь список ваших недостатков, Евгений Иванович!

– О, у меня их так много, что я не осмеливаюсь вас так сразу пугать! Кроме того что я подвержен припадкам гнева, я ещё и дьявольски хитёр, бесконечно ревнив и считаю вас, Мария Сергеевна, своей собственностью. И то, что вы с этой минуты полная и окончательная сирота, – лишь добавит шарма при распределении ролей.

– Собственностью? Ролей?! Маньяк! И это замечательно. Быть собственностью – не вопрос. Вопрос в том, где найти хорошего собственника.

Они шли по улице, держась за руки, как дети. Вернее, как взрослый и ребёнок. Человеческое летосчисление, в том числе возрастное, порой так мало значит. Частенько встречаются шестидесятилетние мальчики на манер Машиного папы, что, не спросясь жены, лишний раз за хлебом не выйдут и пива не выпьют. По миру бродит огромное количество тридцати – сорокалетних младенцев обоих полов, коим до сих пор не перерезали пуповину, что связывает их с родительским домом. Женька же считал, что родителям нужна скорее дружба, чем бесконечное поклонение и подчинение. Парнем он был наблюдательным, да и с аналитической функцией у него всё было в порядке, потому к своему достаточно молодому возрасту он понял, что мужчины и женщины в их чистом виде, такими, как их задумал Господь, встречаются достаточно редко. Мир полон навязанных ролевых игр. Женщина-мать пилит своего «неразумного» мужа-сына и упорной филигранной шлифовкой доводит его, рано или поздно, до совсем уж «короткоштанного» состояния. А если ещё и природные склонности имеются… Страшно представить, что может получиться. Настолько страшно, что уже никто не удивляется, наблюдая подобное вокруг себя каждый божий день. Женщина-дочь, находящаяся под пятой властной мамочки, редко поднимает бунт, позволивший бы вырваться на волю. Она до конца жизни звонит родительнице каждый вечер, отчитываясь, как прошёл день. А та, демонстративно устало (или болезненно) сопя, выслушивает, перебивая внезапными выплесками из ушата, полного ледяных комментариев. «Сынишка» лет тридцати пяти отчитывается маменьке, «поел ли он первое» во время дежурства, попутно в тысячный раз доказывая, что не так уж плоха её невестка. Во всяком случае, куда лучше первой. «Да-да, – соглашается та, – эта хоть пыль по утрам протирает. Первая твоя вообще была…» – додумайте сами. На самом деле невероятно просты отношения «мужчина и женщина», «родители и дети», но люди так любят всё ненужное, так запутывают тонкие нити дружбы, что связывают или не связывают их в действительности, а не в надуманной системе «долгов», «заботы», «уважения» и чёрт знает чего ещё…