Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

была миллион, но на выручку к нему пришли люди», было и что-то более внятное, вроде, «остановись, прохожий, ты прекрасен», но тоже достаточно двусмысленное.

Иногда как резонер Переулков пытался изрекать что-то глубокомысленное: «Все идут в ногу со временем, один я не в ногу». Из угла, очерченного тенью и светом, безуглой комнаты спросили вдруг: «А если это шаги Командора?» «Да нет, просто шум», – ответил непонятливым Переулков.

Тем не менее будучи и значась, наверное, записным афористером, временами Переулков пытался что-то вещать, как он говорил, «не остроумное, но умное». Его не слушали, перебивали и исчезали в темноту, но все же ему временами удавалось собрать группу лиц, хотя и полупьяных, но временно покорных, и что-то им в их уши в течение трех минут внушить.

Переулков собрал наконец вкруг себя несколько случайных и сменявшихся в свете свечей женских в основном лиц и произносил что-то, торопясь, но важно-пародийным тоном, – понятно было, что долго никто здесь слушать не будет:

– Теккерей – сочинитель известный – сказал когда-то: «Романист знает все». Но я отвечу ему, хотя он меня не спрашивал: да нет, далеко не все, но все же автор уверен, что имеет право знать все. Пользуясь тем, что персонаж не может дать ему под дых за то, что тот лезет в чужую жизнь. Чем же может ответить реально персонаж? Он может ответно изображать своего творца и мучителя. Хотя бы с проблесками и отсветами в осколках зеркала увидеть его бородатое или бритое лицо. Легко представить, что Анна Каренина может попытаться описать, рассказать личную жизнь Льва Толстого…

И почти сразу было слышно, как Переулков в другом уже месте говорил, но непонятно кому, потому что вокруг было в основном темно: «Сон приснился мне: Керенский в женском платье вместе с женским батальоном, одетым в гимнастерки, обороняет баррикаду у Зимнего дворца». Никто Переулкову не ответил, впрочем, разрозненный шум стоял такой, что немудрено.

Слышно его было урывками, и непонятно было, обращается ли он к кому-то или продолжает сам с собой свою беспрерывную болтовню: «Вы спросите, в честь чего назвали когда-то Горную академию именем И. В. Сталина? Отвечу: в честь того, что он был уроженцем города Гори и горный был человек вообще… да к тому же ректором там был Терпигорев, и от академии отделился с неизбежностью институт стали…». Никто не слышал его, а если и улавливал, то придавал не больше внимания, чем шуму вина, льющегося рекой.

Переулков иногда просто говорил куда-то в темноту, что-то бормоча оскорбительно-бессвязное. В углу стола уже пьяно произносил нарочито заплетающимся языком один из своих воровато-двусмысленных афоризмов, что-то вроде: «Да она умна до мозга костей». Хотел он переспросить Переулкова, чтобы понять, о чем он, но Бутягин и Лисицкий его опередили, хором заявив, что Переулков сейчас просто врет, впрочем, как и всегда.

Все же он зачем-то спросил Переулкова:

– Вы правда поэт, то есть певец – только переулков?

– Не понимай лихом, – пробормотал Переулков, нетвердой походкой удаляясь в соседнюю темноту, в темный проем без двери, осыпанный бенгальскими искрами. Но долго был слышан сквозь шум толпы его удалявшийся голос, напевавший что-то вроде:

– Мы едем, едем в Эдем…

И кроме громкого, но довольно бессмысленного Переулкова ничего и никого нельзя было различить.

Переулков, завидя проходившую Iru, в последний раз встрепенулся, переходя с шепота на громкий возглас: «Красна девица, выдь на крыльцо, у меня для тебя есть красно словцо». «Мать всех богинь, нас ты в беде не покинь», – доборматывал свое Переулков, явно стремясь произнести в слове «беде» первое «е» как «и». Ira вздрогнула и отвернулась. Он замахнулся на Переулкова, но рука его в резком движении почему-то пожалела пьяного, и он просто толкнул того. Переулков как-то нелепо перекатился через стул, свалился на пол, намеревался подняться и что-то сказать, но мгновенно уснул. Мало кто из окружающих что-то слышал или придал происходящему значение, но Ira сказала:

– Пойдем, мне уже хватило, да и голова от вина разболелась.

Они разыскали свою одежду в прихожей – не без труда: все шубы лежали вповалку, и не замеченные никем и никем не остановленные вышли на новогоднюю улицу. Выйти на улицу по скользкой лестнице оказалось почти невозможно, – но не успев перекрестить концы шарфа на горле, они все же выпихнули себя сквозь дверь подъезда на слякотную и морозную новогоднюю московскую ночь. Зимняя влажная свежесть отдавала новизной и почему-то прелью и прелестью осенних листьев. Рядом с ними оказалась и часть их новогодней компании, – несколько человек, которые, не сговариваясь, выбежали на улицу. Они все шли какой-то дружелюбной гурьбой, распевая обрывочные песни, а он думал, что так давно не бывал среди людей не как тот, кто ставит непонятные эксперименты на себе и других, но один среди возможных друзей. И с друзьями Iry он все же брел сквозь брызги новогодней слякоти, каждая блестка которой переливалась и угасала под галошами такси, и не было острей этой тупой тяжелой боли без времени.

Но Ira быстро уходила вперед, и они теряли связь с остатками компании. Еще из переулка доносилось нестройное – пел молодой («новогодний» – сказал он сам себе) незнакомый голос снизу из глубины ледяного переулка, не Переулков ли очнулся? – «Гимназистки румяныя, отморозки чуть пьяныя», но они уже миновали Садовую и шли наискосок через ослепительные, хотя и редкие взрывы петард, пробираясь и выходя к Угловому.

Он хотел позвонить по мобильному и поздравить хотя бы Осли с праздником, но Ira стремилась так же прямо вперед, и он боялся отстать от нее. Новогодняя карусель в круглой огромной комнате словно бы выбросила их на улицу, и они центробежно удалялись от всех, причем он едва поспевал за обгонявшей все время его Iroi.

Он вспомнил вдруг смутно отрывок из «Войны и мира», где говорилось о некоем Билибине, разговор которого постоянно пересыпался оригинально-остроумными фразами, да и говорил он лишь тогда, когда потом могли бы пересказать les mots de Bilibine. Но сравнение с Переулковым было лишь отдаленным, потому что самозваный поэт сам постоянно нарывался на скандал и рвал постоянно то, что только-только устанавливалось – где бы то ни было. Пытался он сказать об этом Ire, но она его не слушала, да и говорил он ей как-то в бок, постоянно отставая от нее, стремившуюся по ночным, но полнолюдным снежным улицам.

Все же он смог произнести, догнав ее:

– Знаешь, я увидел в Переулкове свое отражение.

Она не повернулась и сказала ему на ходу:

– Но если зеркало кривое, что ты там увидишь? И думать забудь.

Они