Регистраторша ЗАГСА. Из дневника киевлянки - Александра Шарандаченко

Лес тянется и тянется. Он напомнил мне пущу и вновь вызвал несколько воспоминаний, таких близких и, однако же, бесконечно далеких. Были минуты, когда забывала о войне, голоде, цели нашего путешествия. Казалось, сверну вот на ту дорожку — и она приведет меня в семейный уют, в спокойную радость. Буду готовиться к урокам, читать, петь, беседовать с мужем. Но появлялась немецкая машина, и воображение возвращалось к действительности. А легковые машины проносились часто.

Шли уже несколько часов, когда нас догнал грузовик, набитый людьми. Он ехал за бревнами. Я машинально махнула шоферу, вовсе не надеясь на то, что он окажет услугу, но, к нашему удивлению, машина остановилась. Мы побежали, знакомые — за нами. Через минуту-другую все оказались в кузове. Доехали до Лютижа, где нас высадили, но до Демидова уже было совсем близко.

По пути в село встретили Коломну понурых людей, которых гнали в Германию. Музыки не было. А то ведь бывает и так, что впереди колонны, тоже в сопровождении полицая, совершает насилие над людскими душами еще и гармонист.

Вот и двор Панаса Панасовича. На крыше соседнего дома — гнездо аистов, нет — даже два. Такие же гнезда и на других домах. Улица тянулась вдоль речки Ирлень и, видимо, была живописной. Теперь вид ее портили несколько разваленных снарядами зданий и могилы немецких солдат с крестами и касками. Это напоминало о происходивших здесь боях. Но село в общем уцелело. После того как линия фронта отодвинулась, жители вернулись и кое-как живут.

В гнездах стояли комичные аисты и чистили носы. Долгоносые, с огромными клювами, имеют неприятный голос, могут лишь скрипеть. Но есть у них и достоинства. Аисты прекрасные «мужья», нежно заботятся о своих «женах» и семье, очень постоянны в своих чувствах.

Пахло навозом, молоком, влагой от реки и землей. У Панаса я никогда еще не была, но шла к нему, как в дом родной. Вот мы на просторном дворе.

Во дворе на телеге сидел хозяин и несколько женщин-соседок. Грелись на солнце (воскресенье) и сокрушались, горевали: угоняют людей в Германию. Такая участь ждет единственного сына Панаса Панасовича.

— Ну, киевляне, рассказывайте, как там у вас? Что слышно? Где сейчас фронт?

— Да не по-газетному говорите, а то, что слышали. Газете этой мы не верим…

Мы сели. Отдохнули, побеседовали, рассказали обо всем, что интересовало селян.

«Уходя, оставлю Максиму сообщение Совинформбюро, вот обрадуются!» — решила я про себя, имея в виду сына Панаса Панасовича.

— Подождите, жена придет с дымерского базара, картошку сварит, — удерживал нас хозяин, но мы решили пойти на базар. Был еще ранний час, должны поспеть. Тогда завтра не доведется брести в Литвиновку за луком.

Пока мы беседовали, Наталка пошла к Карпу, зятю Панаса Панасовича, и сделала обмен, о котором договорилась еще зимою. Теперь надо раздобыть лук, и можно тронуться домой, чтобы ко вторнику поспеть на работу.

Сестра поделила домашнюю лепешку на троих. Мы подкрепились и вновь двинулись в путь. Скрипели аисты. Двое летели к гнездам с кормом для подруг, которые стояли в задумчивой позе, на одной ноге, и, исполненные спокойствия, ждали. Счастливые аистихи!

Вышли за село, на шоссе. Еще восемь километров — и Дымеровка. Солнце припекает, подувает теплый ветерок. Навстречу стали чаще попадаться «обменники», измученные, худые, но не сдавшиеся голоду, борющиеся за жизнь.

Вокруг поля и поля. Над ними высокое-высокое и по-весеннему синее небо. Поля, плодородные колхозные толя, лежат необработанные, просят рук и машин, ждут своих хозяев.

Вспомнилась статья из «Нового украинского слова», расточавшая «медовые слова» про будущую «счастливую и свободную» жизнь крестьянина-единоличника «при немецком строе и самостийной жизни на Украине», тошно было читать разглагольствования об «огромной роли цапки, лопаты и граблей» в сельском хозяйстве.

В Демидове Наталка и Маруся побежали к Карпу, а я осталась с Максимом. По его словам, крестьяне думают об одном: поскорее бы прогнали непрошеных «освободителей». Все живут воспоминаниями о недавнем прошлом: «В минувшем году в эту пору колхоз…», «Наш колхоз имел…» Люди привыкли работать сообща, возделывать землю машинами, а им тычут в руки цапки да лопаты и назойливо зудят: «Земля будет ваша!» А чья же она была?

У Максима гневно сверкают глаза.

— Так и увидят они меня в своей Германии! А воевать я еще буду, потому что есть за что воевать!

Дымеровка — большое красивое местечко. Немцы еще не успели ограбить его до нитки. Мы купили на базаре лук, семена для огорода. Спекулянты и здесь вздули цены на лук, но все же он дешевле, чем в Киеве.

Мы не спешили уходить из Дымеровки. Посмотрели на свадьбу — «весiлля» с дружками, сватами, старинными обрядами. Молодежь торопится обвенчаться, надеясь на то, что дадут «льготу», не пошлют в Германию.

За день мы загорели, почернели. От души смеялись друг над другом. Встретили нескольких знакомых из Киева.

Вечерело, когда мы вернулись в дом Панаса Панасовича. Пока варилась картошка, отведали борща и «мочання». Все казалось очень вкусным, а вот наесться не могли. Мы бы вола сожрали! Особенно мало было вкусного «мочання» — творога, перетертого с молоком. В эту жидкую массу макают блин и едят. Но блюдце на троих-это ведь котятам.

Но мы, конечно, были и за то благодарны. В Демидове хлеба нет, сами выменивают.

Вечер был чудесный, я и Максим уселись на крылечке и беседовали допоздна. На первый раз он увернулся от угона в Германию, сославшись на больной желудок (врач — свой человек), а там, даст бог, ноги унесут подальше. Убежать хотят еще несколько хлопцев. Сперва в ближний лес, а потом к партизанам или же к линии фронта,

— А мать плачет. Все ей кажется, что ночью меня заберут. Нет, не успеют.

Тетя Варя действительно как в воду опущенная, жалуется, что руки ни к чему не лежат.

С Максимом я виделась впервые, но беседа наша была непринужденной, откровенной, говорили как давние знакомые. С Панасом Панасовичем семья наша давно в дружбе. Приезжая в Киев с колхозными продуктами, он всегда ночевал у нас. О Максиме я знала по его рассказам.

Получив от меня перепечатанное сообщение Советского Информбюро, Максим запрятал его за пазуху и тут же ушел. Я просила его быть осторожным.

У них в селе как-то ходили по рукам листовки, на церковной ограде время от времени появляются карикатуры на Гитлера. А песен, частушек, антинемецких поговорок — хоть сборник издавай. Одна из их преподавательниц тайком записывает новый фольклор.

Когда возвращались в Киев с мешками на плечах, было нелегко. Да что там нелегко! Глаза вылезали на лоб. Снова посчастливилось: часть дороги ехали.