Казнить нельзя помиловать - Галия Мавлютова

Пришлось выйти из такси, я не выдержал нового унижения, теперь уже от водителя. За мной посыпались испуганные пассажиры, как картошка из порванного мешка. Они убегали, затравленно озираясь по сторонам. Никто не хотел встречаться с тем стриженым парнем, державшим побелевшими пальцами курок пистолета.

Медленно, слишком медленно шел я по направлению к «Люциферу». Что там меня ожидает? Новые унижения? Новые испытания?

Кому я расскажу о своем позоре? Да и кто это сможет понять?

Испугался сумасшедшего парня со стволом в руке! Наверное, мало найдется добровольцев в нашем городе, способных вырвать ствол из рук распоясавшегося хулигана.

Мало? Мало-мало-мало…

Я бормотал, пока не вспомнил литературного героя — Родиона Раскольникова. Он тоже разговаривал сам с собой. Бродил по городу и рассуждал о преступлении и наказании. Вот ведь как бывает, смешение жанров, литература входит в нашу жизнь, и наоборот. Сериал про ментов вызывает из жизни новоявленного призывника в герои, а литературный герой догоняет маленького человека где-то на улице.

У входа в «Люцифер» меня встретил охранник.

— Денис Александрович? Роман Григорьевич ждет вас. Я провожу.

Галантность неуклюжего охранника умилила меня до слез. Чрезмерная чувствительность — результат моего слишком высокого роста. Ведь я до сих пор продолжаю расти, несмотря на трудности, поджидающие меня на каждом шагу. Даже хулиганское курение не помогает.

— Дэн, привет! Как дела? Я жду тебя с утра.

Рома подбежал ко мне и сжал в объятиях. Очевидно, у болельщиков «Зенита» привычка обниматься перерастает в болезненное пристрастие.

Я вырвался из объятий и передернул плечами. Ненавижу, когда мужики обнимаются и целуются, в каждом из них я вижу потенциального извращенца.

— Я уже все приготовил, вот соглашение, вот договор, надо только заполнить бланки. Сколько метров? — Рома совал мне какие-то бумаги.

— Двести сорок, — зачем-то сказал я.

Не знаю, сколько квадратных метров в чужом доме, галантно предоставленном неизвестным добровольцем сотрудникам милиции для оперативных целей. Не знаю и знать не хочу. Меня сильно трясло, и это было почти что привычно. Я вспомнил, как меня трясло после Роминого коктейля. Я вспомнил, как меня трясло после восхождения в квартиру Марии Александровны по водосточной трубе…

И вообще, если вспомнить, сколько раз меня трясло за последние два месяца, можно со счету сбиться.

Меня за всю жизнь столько не трясло!

— Отлично-отлично, — пробормотал Рома, — сейчас поедем к тебе.

Мне никуда не хотелось ехать. В кармане грелись десять тысяч рублей, мое единственное достояние за последние огорчительные дни. Я не знал, как их прикарманить, но дал себе слово, что пойду на все уловки, мыслимые и немыслимые, но оставлю эти деньги в этом кармане пальто, некогда принадлежавшем вору в законе.

Вор у вора дубинку украл! Вор у вора дубинку…

— Ты слышишь меня? — донеслось откуда-то издалека.

— Слышу-слышу, — испуганно ответил я и завертел головой.

Неужели, я опять попался на удочку? И меня снова начнут пытать на прочность?

Я — трус! — хотелось крикнуть мне на весь мир.

Пусть весь мир слышит, Денис Белов — трус. Ну не всем же быть героями в конце-то концов!

Какой ненормальный сможет выхватить пистолет у оголтелого стриженого парня, до одури обкурившегося травкой? Хотел бы я на него посмотреть!

— Страховка здания объемом в двести сорок квадратных метров обойдется тебе в пятьсот долларов. Это самый дешевый тариф. Дешевле не могу! — Рома с облегчением выдохнул воздух.

Вот это да! Ковалев, оказывается, ничего не смыслит в капитализме! Он достал на разработочные нужды всего триста тридцать долларов. А нужно пятьсот! Где их взять? Вопрос…

— Подпиши. — Рома подсунул мне договор.

Я, не читая, подписал. Потом полез в карман пальто, пошуршал купюрами, полистал их, вытащил пачку, любуясь и невольно вздыхая. Я даже понюхал их и спрятал от греха подальше. Посмотрел на Рому прищуренными глазами и сказал, наблюдая, как бледнеет румяное Ромино лицо:

— Я забыл бумажник!

Ромина кожа бледнела полосками — сначала верхняя часть лба, потом середина, потом надбровные дуги, и так дальше, по анатомической схеме.

— Но ты же подписал! — воскликнул Рома.

Он воскликнул, он не закричал, не заорал, он воскликнул, пуская петуха где-то в середине слова, и получилось так: подпи-и-ис-ал!

— Подписал. — У меня проснулось задавленное чувство собственного достоинства.

Наконец-то я смогу отыграться за все унижения!

— Подписал, но бумажник дома забыл. Сейчас сгоняю.

— Не надо, завтра привезешь деньги. Завтра и съездим в твой дворец.

Рома неожиданно успокоился. Его голос вернулся в положенный тембр, ни нотой выше, ни нотой ниже. Он зашуршал документами, выискивая копии, заключения, справки и другую лабуду. Вся эта ботва мне ужасно надоела, внутри меня закипало раздражение. Хотелось встать, сплюнуть, презрительно взглянуть одним прищуренным глазом, как Рома будет оттирать плевок, и удалиться под свистящий шелест кондиционера.

А удалиться мне хотелось, разумеется, под Юлино крылышко, такое теплое, нежное, пахнущее дождем и свежескошенным сеном.

Косить сено я не умею, зато могу собирать свежескошенные травинки в небольшие копны. Меня научила этому бабушка в деревне; она вручала мне большущие грабли и грозным голосом верещала: «Собери в копны!»

Я долго не знал, что такое копны, но потом сам дотумкал, правда, с небольшим опозданием. Запах сена, только что скошенного, ни с чем сравнить нельзя.

Разве что с Юлиными плечами…

Я поднялся со стула, сделал ручкой, дескать, Рома, прощай покедова, и гордо удалился из «Люцифера».

Пусть занимаются расследованиями опытные сыщики, вроде Ковалева и Стрельникова, для них любое расследование — охота, жизнь, страсть и нерв! Кусок хлеба! Зарплата! Звание! Должность! Карьера!

А мне ничего не надо! Единственное, что мне необходимо, — это отмазаться от армии. Что я и делаю с превеликим удовольствием.

Возле дома я увидел вездесущего Резвого и, разумеется, безотказного Сударенкова. А Виталий Юрьевич настолько неприметен, что я никогда не могу его сразу увидеть. Пусть стоят, караулят, пока Рома соизволит совершить преступление века. Он вовсе не преступник, и я один знаю этот секрет.

Я остановил такси, но не маршрутное, а другое, светло-зеленое, с огромным маяком наверху «Казино «Фортуна», и помчался навстречу пропасти. Именно так съезжают в пропасть — на всех парусах, со свистом, с ветерком. Даже с песнями. В приемнике у таксиста звучала музыка: «Мне до звезды, я до бурды не жадный! Мне до звезды, я до еды не жадный! Мне до звезды, я до звезды не жадный!»

— Не громко? — спросил таксист.

Однако, вежливый попался, подумал я, а вслух сказал:

— Можно еще громче. — Второй раз в жизни я падал в пропасть и могу сказать, что это презанятнейшее мероприятие.

Так я мчался навстречу опасности и любви. Особенно мне понравилось сочетание — опасность и любовь! Коварство и любовь! Опять литература смешалась с жизнью, а где граница между искусством и жизнью? Кто ее обозначил? Почему мама жаждала привить мне любовь к литературе? Зачем? Для чего? Чтобы меня сверлили стволом пистолета? Чтобы заставляли лазать по водосточным трубам?

Чушь какая-то…

Мне не хотелось звонить Юле. Слишком обыденно: набрал номер, услышал голос и… и струсил. Или, наоборот, трус набрался храбрости. Кто испытал подобные терзания и муки, тот поймет меня. Я до судорог боялся услышать Юлин голос, вдруг она скажет в трубку: «А с кем я разговариваю?» Или вообще не узнает меня? Спросит миленьким голосочком, дескать, с кем имею честь? Я не переживу нового унижения.

Лучше уж встретить позор лицом к лицу и, главное, устоять, не упасть в обморок, не потерять сознание.

Примерно с такими мыслями я позвонил в дверь.

— Кто там?

Я спрятался от всевидящего «глазка». Пусть угадает, кто к ней пришел.

— Это ты? — Юля распахнула дверь, чуть не убив меня при этом.

Я еле увернулся. Опять мне угрожала опасность.

— Я! — Пришлось стукнуть каблуками, изображая бравого солдата Швейка.

— Почему не звонил? — Она подозрительно сощурилась.

— Работы много, дела, учеба, карьера, спорт, футбол. — Мне пришлось собрать в одну кучу все мужские устремления.

— Заходи. — Она приветливо кивнула.

Юля не виляла бедрами, не подпрыгивала, она не шла — она плыла по воздуху. Я такой походки никогда не видел. Обычно девчонки не ходят — они топают, как медведи, широко расставляя ноги.

Все от привычки носить брюки, объясняла мне мама, когда видела, как впереди тяжело идет некий бесполый марсианин.

А Юля парила в пространстве, она не шла, она не касалась пола, она вообще прилетела на землю из туманности Андромеды. Вот прилетела и осталась у нас, грешных, трусов и эгоистов.