Спецназ Его Императорского Величества - Владимир Куницын

Работая в первую очередь с дипломатами и их агентами, министр зачастую оставался на голодном пайке — настолько скудная информация поступала из Санкт-Петербурга. И, к сожалению, Наполеон должен был винить себя сам за то, что назначил послом в России Коленкура. Видный французский аристократ, несомненно, презирал в глубине души шпионаж, который считал постыдным ремеслом, а соответственно, дела вел из рук вон плохо. Дошло до того, что в восемьсот десятом году Каранелли пришлось ехать в столицу России под видом отставного русского офицера со своим слугою, обязанности которого выполнял Доминик Левуазье. Только после этого удалось переправить «обозрение» русской армии, добытое через агента в Военном министерстве России.

Доклад Каранелли стоил Коленкуру места посла. Сменивший его Лористон не в пример резвее взялся за дело, однако изменить ситуацию в корне не смог — сильно уж запустил все его предшественник, не желавший поддерживать личные контакты с агентами. А потому императору оставалось только надеяться, что Кутузов на юге продолжает упорно сражаться с турками. Наверняка этого не знал никто в Великой армии.

Увы, надеждам не суждено было сбыться. Через четыре дня, триумфально вступив в Вильно под восторженные крики высыпавших на улицы поляков, Наполеон узнал от Балашова, присланного Александром I на переговоры, что русские заключили мир с турками, а Кутузов уже отдыхает в родовом поместье.

Французский император пробыл в Вильно больше двух недель. Здесь для него общая картина кампании неожиданно предстала совсем в другом свете. Надежды на то, что турки и шведы станут союзниками, не осталось. Русские войска усиленным маршем возвращались с юга. Весть о массовом падеже лошадей неприятно задела, заставляя задуматься обо всех проблемах, которые возникнут в глубине вражеской территории. Конечно, еще можно было все повернуть вспять — принять предложения, переданные русским царем через Балашова, потребовать выполнения континентальной блокады Англии (а Александр бы согласился, куда деваться!) и отвести войска за Неман. И снова оставаться лучшим другом России, дожидаясь следующего удобного случая опрокинуть ее на лопатки. Но сделать этого Бонапарт не мог. Его знаменитая фраза — «Надо ввязаться в драку, а там посмотрим» — была не больше, чем слова. Ввязавшись, он никуда не смотрел, всегда шел до конца, так ни разу и не остановившись.

— Эскадрон, марш!

Команда всколыхнула строй драгун, сдвигая их с места. Спокойный, уверенный майор пустил лошадь шагом, направляя третий эскадрон вслед за вторым. Московский драгунский полк получил приказ срочно передислоцироваться. Никто ничего не объяснял, начальство не имело ни малейшего представления, чем вызвана такая спешка, а потому хранило молчание. Послеполуденный зной владел полем, по которому медленно, чтобы не поднимать понапрасну дорожную пыль, шла кавалерия. То обгоняя полк, то стремительно мчась навстречу, непрерывно носились отдельные всадники — вестовые и ординарцы высокого начальства.

Через два часа на первом привале подполковник Залесский собрал командиров эскадронов. Похоже, у него за это время появились новые сведения.

— Скажу для тех, кто не догадался. Наполеон Бонапарт сегодня перешел Неман в районе Ковно.

И замолчал. Красноречием командир полка не отличался.

— Так это же война! — воскликнул кто-то из офицеров.

— Война.

Залесский по-прежнему оставался немногословным.

— И куда мы теперь? На Вильно? Будем оборонять город? Там же император!

— Пока на Вильно, — подполковник говорил с неохотой, — но не думаю, что будем оборонять. Армия растянута почти на двести верст. Багратион еще дальше. Нечем оборонять.

— А что делать будем?

Офицер докучал командиру полка вопросами не из праздного любопытства. Об умении Залесского предугадать замыслы начальства ходили легенды. Даром, что подполковник, — ему бы в фельдмаршалы да армиями командовать!

— Думаю, Вильно сдадим без боя и будем отходить дальше на Лиду, где Барклай попытается собрать всю армию. Туда же должен стремиться и князь Багратион.

Стратегический план командования русской армией был озвучен, и ни у кого не осталось сомнений, что именно так все и произойдет. Никого не смущало, что подполковник Залесский просто изложил собственное понимание ситуации. В его полководческий гений офицеры верили больше, чем в способности командующих.

— Теперь о нас, господа офицеры! Наполеон стремительно наступает и, возможно, уже сегодня вечером догонит нас. Подполковник Тимохин! Возьмите один эскадрон и займите позицию в арьергарде. Французы не должны атаковать нас неожиданно, будьте внимательны!

— Майор Данилов! — выбор Тимохина неожиданным назвать было нельзя. — Третьему эскадрону перейти в арьергард.

Николай чуть заметно улыбнулся. Тимохин, его первый ротный командир с тех самых времен, когда он, зеленый корнет, мечтающий о подвигах и славе, сразу по окончании Пажеского корпуса прибыл в армию Кутузова, направляющуюся в Австрию. И вот теперь, семь лет спустя, Тимохин по-прежнему командует им, и никого другого Данилов не хотел бы видеть на его месте.

Как же все-таки Николай рад, что сумел вернуться в родной полк! А ведь тогда, найденный у Фридланда местными жителями среди трупов драгун, он не претендовал на место среди живущих на Земле. Но молодой организм не хотел умирать, а местная юная знахарка, к счастью, посчитала делом чести — выходить русского офицера, которого признал бы безнадежным любой врач. Почти год пролежал он в беспамятстве, где редкие минуты яви перемежались с сутками бреда. Потом стало легче, и еще через три месяца Данилов начал заново учиться ходить. Но окончание этой истории трудно считать удачным.

Она сказала — помни, и Данилов помнил. Но она сказала — прощай, и он понял, что никогда и ничем не сможет отблагодарить свою спасительницу. Восемнадцатилетняя литовская девушка, родители которой вынуждены были искать место на чужбине, потому что ее мать обвинили в колдовстве, оказалась достойной продолжательницей рода. Он готов был на все — любые подарки, деньги, но это оказалось не нужным. Не задумываясь, Николай рискнул бы жизнью ради нее, но единственное, чего он не мог подарить ей — это свою любовь. Но он попытался, очень честно попытался влюбиться в красавицу-знахарку. И она благосклонно приняла эту попытку. Но как-то утром, глядя бездонными зеленоватыми глазами в лицо Данилова, неожиданно проговорила:

— Пора тебе домой, князь! Сегодня и поедешь.

— Но…

— Не спорь! Ты такой же несчастный человек, как и я. Четыре года она занозой сидит в твоем сердце. И тут ничего нельзя поделать. Мои снадобья могут вылечить рану, что нанесла сталь шпаги. Но они бессильны против того, что у тебя на душе.