Урожденный дворянин. Рассвет - Антон Корнилов

Сомик оказался прав. Через минуту Нуржану перезвонили. Выслушав короткое сообщение своего собеседника, он опустил телефон:

– Автомобиль в угоне… Два с небольшим часа назад поступил сигнал от бывшего владельца. Будут искать… Кстати, я, по-моему, что-то пропустил, да? Вы как, соратники, сделали какие-нибудь выводы по поводу последних событий?

– Какие-нибудь сделали… – неохотно ответил Двуха. Он посмотрел на Олега и добавил еще: – Неужели все это правда, а? Про хранителей мирового порядка?

– Самое интересное, – сказал Трегрей, – что их так и называли – Хранители.

– Кто называл?

– Те, кто с ними уже сталкивался. При тех же обстоятельствах, что и мы.

Федор Шапиро, научный сотрудник одного закрытого советского НИИ, специалист по квантовой физике, слыл чудаком. В этом, конечно, ничего удивительного не было. Редкий ученый не имеет каких-либо причуд, это своего рода проявление его профессиональной идентичности. Как, например, пьянство у военных, привычка ругаться матом у грузчиков и хроническое отсутствие работы у настройщиков гуслей. Другое дело, что чудаковат Федор Шапиро был уж как-то слишком, не по таланту чудаковат. Являлся бы он, скажем, нобелевским лауреатом или автором какого-нибудь нашумевшего изобретения, причуды легко сходили бы ему с рук и даже, может быть, создавали лишний повод для большей популярности и всеобщей симпатии. Дескать, гений! Имеет право!

Но гением Федор Шапиро, по общему мнению коллег, не был. Корпел себе потихоньку в своем НИИ над плановыми исследованиями, преподавал студентам законы движения квантово-полевых систем, вечерами читал, или писал, или мастерил что-то в своей одинокой холостяцкой квартире, а по выходным ездил на электричке на дачу, где никаких грядок не копал, а опять же просиживал долгие часы с книгами и бумагами. К тому ж по причине нелюдимости характера на родной кафедре его недолюбливали, а потому на каждую очередную выходку институтский коллектив реагировал с неизменным раздражением.

А фортеля Федор Шапиро выкидывал знатные! То во время лекции запоет петухом, объясняя сей поступок необходимостью оживить у студентов внимание, то явится в институт с абажуром от настольной лампы на голове, не из-за рассеянности, а потому что – по его словам – ему так лучше думается, то притащит с собой в аудиторию злющую дворовую собаку и, взгромоздившись на стол, наблюдает за взметнувшейся суматохой, время от времени покрикивая: «Вот вам наглядный пример броуновского движения!»… А его привычка всегда носить в кармане кусок тухлой селедки, потому что, якобы, сильные запахи возбуждают в нем вдохновение?.. В последние годы Федор Михайлович и вовсе сдурел – абажур с головы совсем не снимал и, кроме того, носил под ним плавательную резиновую шапочку, обклеенную осколками зеркала. А всем интересующимся шепотом пояснял, что таким образом защищает свой деятельный мозг от посягательств загадочных преследователей, которые вот уже год ведут за ним непрерывную слежку…

В общем, когда престарелый Федор Шапиро погиб в своей квартире вследствие взрыва бытового газа (это случилось в восемьдесят шестом году прошлого столетия), в НИИ никто особо не опечалился. А многие даже облегченно вздохнули: освободились, наконец, от невыносимого старого идиота.

Впрочем, поторопились эти «многие»… Чудак Шапиро оказался способен гадить коллективу даже после собственной преждевременной кончины. Только успели Федора Михайловича похоронить за счет профсоюза, ночью кто-то проник в его рабочий кабинет, похитил оттуда все наличествовавшие там бумаги (кому они только понадобились?) и, видимо заметая следы, поджег кабинет. Едва-едва сумели пожарные одолеть огонь и спасти НИИ от полного уничтожения. А на следующий день кто-то разграбил и сжег дотла и ведомственную дачу Федора Михайловича, которая, кстати, должна была перейти в пользование одному перспективному кандидату наук. После этого случая личностью покойного Шапиро почему-то заинтересовалось Управление. Помещение деканата надолго оккупировали очень серьезные и настойчивые молодые люди – поодиночке они дергали туда сотрудников кафедры и дотошно выспрашивали: чем именно занимался Федор Михайлович и какие еще научные вопросы, помимо утвержденных ученым советом, его интересовали. Сотрудники послушно и с готовностью вспоминали редкие разговоры с Шапиро, какие-то его мельком увиденные записи; работники институтской библиотеки предоставили огроменный список литературы, коей пользовался старый чудак, и подшивки его научных статей… Истины ради следует заметить, что ничего толком серьезные молодые люди из Управления выяснить не смогли. Очень уж скрытен и нелюдим был Федор Михайлович Шапиро, да и бумаг после него почти не осталось – все, что не похитили неведомые злодеи, пожрал огонь.

Прошло шесть лет. Закрытый институт, где всю жизнь проработал уже забытый всеми Шапиро, закрыли окончательно. А здание, располагавшееся на окраине Москвы, выкупил у обессилевшего государства какой-то бизнесмен с целью перестроить его (здание, а не государство) под кондитерскую фабрику имени себя. И вот рабочие, вскрывавшие полы в комнате, которая когда-то была кабинетом Федора Михайловича, обнаружили под досками тайник, а в тайнике ящик из тугоплавкой стали, а в том ящике сверток из плотной фольги, а в том свертке связку тетрадей, на обложке каждой из которых красовалась подпись «Шапиро Ф. М.». Содержимое тетрадей по большей части простым смертным было недоступно. Непонятные формулы, расчеты и чертежи перемежались в них с параноидальными заметками о каких-то Хранителях. Покойный Шапиро истерически неровным почерком уверял, что «…они есть, есть, они существуют! Я знаю это, я чувствую, они идут за мной, они уже совсем рядом!..» и молитвенно заклинал нашедшего его тайник немедленно отнести его сотрудникам госбезопасности.

Связку тетрадей забрал местный участковый и, следуя завету автора, передал ее в Управление. Управлению в те лихие годы было совсем не до рукописи безумного ученого, тетради спустили в технический отдел и благополучно забыли. А вспомнили лишь полгода спустя.

Специалист технического отдела, сам дипломированный физик, позвонил ночью из собственной квартиры своему непосредственному начальнику, и тот, обалдевший спросонья, вынужден был выслушивать его восторженные вопли:

– Я разобрался! Я наконец-то разобрался! Это феноменально сложно, но мысль Шапиро я уловил!.. И если все окажется именно так, как я предполагаю, эти тетради перевернут мир!..

Начальник ничего не понял, кроме того, что речь идет о каком-то альтернативном источнике совершенно бесплатной энергии, выругал взбалмошного подчиненного и пообещал его расстрелять и уволить, если тот еще раз вздумает беспокоить его в неурочный час.

Специалист, верно, внял угрозе начальника. И с тех пор не беспокоил его ни в неурочный час, ни в урочный. Он попросту больше не появился на службе. Его, само собой, хватились, стали искать и нашли в клинике, в корпусе, печально известном как раковый. Специалист лежал там с неоперабельной и стремительно прогрессирующей опухолью головного мозга и, кроме этой опухоли, ничего на свете его боле не интересовало. Начальник спросил о рукописи, а специалист только вяло махнул рукой:

– Дома она… забирайте, коли надо…

И в завершение разговора пожаловался:

– Это она, проклятая, во всем виновата. Как только задумаюсь о ней, сразу голова болеть начинает…

Рукопись забрали, повторно отдали на исследование. Но исследование это ничего не дало. Проводившие его лишь развели руками: мол, нечего тут исследовать. Белиберда, чепуха, бессмыслица. Набор знаков и цифр. Явный бред сумасшедшего…

– И где сейчас эта рукопись? – спросил Антон у Альберта Казачка, когда тот закончил свой рассказ.

– В данный момент у меня в сейфе. Только я склонен полагать, что эта рукопись не настоящая. Не оригинал. Не та, словом, которую создал Шапиро и которую изучал в начале девяностых пораженный внезапной опухолью специалист технического отдела. А – подмененная. Фальшивка.

Они сидели в ведомственной столовой главного здания Управления – за угловым столиком. Когда-то именно за этим столиком, удобно удаленном от всех других, проводил неофициальные беседы со своими подчиненными бывший глава Управления Магнум. Теперь это место унаследовал Альберт Казачок. Излишне говорить, что этот столик проверялся на предмет наличия подслушивающих и подглядывающих устройств гораздо чаще и тщательнее, чем что-либо еще в Управлении.

– Самое интересное, что я эту историю уже слышал, – сказал Антон. – И не один раз. Правда, серьезно не воспринимал. Да и как ее можно… извини, воспринимать серьезно? Думал: может, и было в действительности нечто отдаленно похожее, но раздули, домыслили и получился – офисный фольклор… В архивах-то никаких упоминаний о Шапиро нет, я как-то проверял…