Зеленый Дом - Марио Льоса

— Что за глупая девушка, — сказал сержант. — Ведь здесь так редко представляется случай повеселиться.

— Мы пробудем там до среды, — сказала Лалита. — Если бедняжке что-нибудь понадобится, вы ей поможете?

— С удовольствием, сеньора, — сказал сержант. — Только вы ведь видели, все три раза, что я был у вас в доме, она даже не вышла на порог.

— Женщины очень капризны, разве вы еще не заметили? — сказала Лалита. — Но теперь, когда она осталась одна, ей волей-неволей придется выйти. Забегите к ней завтра.

— Обязательно, сеньора, — сказал сержант. — А знаете, когда показалась лодка, я подумал, что это корабль-привидение со скелетами, которые забирают полуночников. Раньше я не был суеверен, но пожил здесь и заразился от вас.

Лалита перекрестилась и замахала на него руками — зачем сержант говорит о таких вещах, когда им придется плыть ночью? Так, значит, до среды, да, Адриан велел передать ему привет. Она убежала, а сержант еще несколько минут постоял на крылечке, глядя на причал, и только когда маленькая фигурка опять показалась между приколами и прыгнула в лодку, вошел в помещение одеться. Приятель, это неспроста, тебе стелют постель. Невольно прислушиваясь к спокойному дыханию жандармов, он надел рубашку, брюки и ботинки, а лодка, должно быть, уже плыла к Мараньону среди каноэ и баркасов и, стоя на корме, Адриан Ньевес орудовал веслом. Ну и обычаи у этих людей — в дороге у них все при себе, и дом, и пожитки, как у старика Акилино, — он в самом деле двадцать лет проплавал по рекам? Послышался рев мотора, заглушивший ночные шорохи и стрекот цикад, потом удаляющийся рокот, и снова ночь наполнили лесные шумы. Сержант в рубашке с засученными до локтей рукавами, с сигаретой в зубах спустился по лесенке и, оглянувшись по сторонам, подошел к домику лейтенанта. Сквозь металлическую сетку, которой было забрано окно, доносился приглушенный храп. Сержант торопливо пошел по тропинке через кустарник, задевая о ветки, ломая молодые побеги, укалываясь о шипы. Слышались крики каких-то ночных птиц, в темноте светились глаза филинов и сов, неумолчно звучало пронзительное пенье цикад, под ногами шуршали сухие листья. Дойдя до хижины Ньевеса, сержант оглянулся. Селение было окутано белесой дымкой, но на вершине холма четко вырисовывалось главное здание миссии с его светлыми стенами и крышей из оцинкованного железа и виднелся фасад часовни, возносящей в синеву неба свою тонкую серую башенку. Лес, стеной окружавший Сайта-Мария де Ньеву, однозвучно шумел, словно в нескончаемой зевоте. В большой луже у самых ног сержанта копошились ослизлые пиявки. Он наклонился, зачерпнул рукою воды, смочил себе лоб и поднялся по лестнице. В хижине было темно, от замшелых свай тянуло вонью, как от гниющих отбросов или разлагающегося трупа. На ферме залаяла собака. Быть может, кто-нибудь следил за сержантом с чердака, быть может, под стрехами, откуда доносился легкий шорох, мерцали глаза женщины, а не летучей мыши? Мангач он или не мангач? Куда делась его смелость? Он на цыпочках обошел террасу, озираясь по сторонам. Собака все не унималась. Занавеска на окне была задернута, из черного проема двери исходил густой, кислый запах.

— Дон Адриан, это я, сержант, — крикнул он. — Простите, что я вас бужу.

В хижине послышалось какое-то движенье, а может быть, и приглушенный возглас, и снова воцарилась тишина. Сержант подошел к порогу и зажег электрический фонарик. Желтый кружок света беспокойно блуждал по кувшинам, кукурузным початкам, горшкам, ведру с водой. Дон Адриан, вы здесь? Мне нужно поговорить с вами, бормотал сержант, а маленькая бледная луна поднималась по стене, освещая полки, уставленные банками консервов, ползла по половицам, нетерпеливо перескакивала с остывшей жаровни на весло, с груды одеял на моток веревки и вдруг скользнула по голове, рукам, коленям женщины. Добрый вечер. Что, дона Адриана нет дома? Она лежала, уткнув лицо в сгиб локтя и поджав ноги. Кружок тусклого света дрожал на ее бедрах. Зачем она притворяется спящей? Сержант говорит с ней, а она не отвечает, он подошел ближе, и она еще глубже спрятала голову — зачем же так, сеньорита? Кожа у нее была такая же светлая, как диск карманной луны, скользивший по ней, тело от плеч до колен закрывал бежевый итипак. Сержант умеет обращаться с людьми, почему она боится его, разве он вор? Он провел рукою по лбу, и луна запрыгала, как шальная, а фигура женщины исчезла в темноте. Но вот опять желтый кружок света нашарил ее, показались ступни ног, лодыжки. Она лежала все в той же позе, но теперь дрожала, как в ознобе. Он не разбойник, пусть она не думает худого, ведь он сержант, а это что-нибудь да значит, у него есть жалованье, стол и дом, да и не хвор он, ему чужого не нужно. Зачем же так, сеньорита? Пусть она подымется, он хочет только поговорить с ней, чтобы получше познакомиться, ладно? Он сделал еще два шага и присел на корточки. Она перестала дрожать, оцепенела, затаила дыхание. Полно, почему она его боится — сержант осторожно протянул руку — ну, ну, не надо бояться, красотка, — кончиками пальцев коснулся жестких волос и — шлепнулся на пол от внезапного удара, словно отброшенный распрямившейся пружиной. На миг при свете фонарика в дверном проеме обрисовалась фигура женщины, и на террасе заскрипели половицы. Сержант выбежал за ней. Она стояла на другом краю веранды, перегнувшись через перила, и, как безумная, мотала головой. Что ты, красотка, не бросайся в реку — сержант поскользнулся, — а, дьявол! — но удержался на ногах, — чего ты испугалась, красотка, — а она все трепыхалась у перил, как мотылек у стекла лампы. Она не бросалась в реку и не отвечала ему, но, когда он схватил ее за плечи, обернулась и, как тигренок, кинулась на него. Переборка и перила заскрипели — зачем ты царапаешься, красотка? — заглушая их тяжелое дыхание — зачем ты кусаешься? — и сдавленный голос женщины. Сержант весь взмок от пота, и горячими волнами его обдавало влажное дыхание леса. Наконец он схватил ее за руки, всем телом прижал к стене и вдруг повалил на пол и упал рядом с ней — ты не ушиблась, глупышка? Теперь она едва отбивалась, но стонала громче, а сержант, распалившись, подминал ее под себя, бормоча сквозь зубы: дорогуша, дорогуша, вот видишь, милашка. Он хотел только поговорить с ней, а она, разбойница, разожгла его, и ее тело уже обмякало под телом сержанта. Она слегка дернулась, когда он сорвал с нее итипак, и затихла, а он ласкал ее влажные плечи, груди, бедра, дорогуша, она свела его с ума, он мечтал о ней с первого дня, зачем она убежала, глупышка, разве ей самой не хочется? Она время от времени всхлипывала, но уже не сопротивлялась, только упорно сжимала ляжки, глупенькая, дорогуша, зачем ты так, ну обними же меня, и сержант впивался ртом в ее сомкнутые губы, и все его тело содрогалось, приподнимаясь и опускаясь, раскрой губки, злючка, почему ты не хочешь, что я тебе сделаю, раздвинь же ноги, ну вот, я мечтал о тебе с первого дня. Потом он затих, оторвался от ее сжатых губ и, тяжело дыша, повалился на спину. Когда он раскрыл глаза, в полутьме светились два зеленых огонька — она стояла, глядя на него без тени враждебности, с каким-то спокойным удивлением. Сержант встал, опираясь о перила, протянул руку, и она дала ему погладить себя по волосам, по лицу. Что за глупышка, зачем она так артачилась, она просто измучила его, и он властно привлек ее к себе, обнял и поцеловал. Она не противилась, и минуту спустя ее руки робко легли на спину сержанта в слабом, как бы отдохновением объятии. Скажи, дорогуша, ты никогда до этого не знала мужчины? Она слегка откинулась назад, встала на цыпочки и прильнула к уху сержанта: нет, милый, до этого не знала.

— Мы были на реке Апага, и уамбисы напали на след, — сказал Фусия. — И я дал этим собакам обвести себя вокруг пальца. Подлюги говорили — надо нагнать их, они наверняка несут каучук, идут сдать то, что собрали в этом году. Я послушал их, и мы пошли по следам, но этим собакам хотелось не каучука, а драки.

— Известное дело — уамбисы, — сказал Акилино. — Ты уж должен был их знать, Фусия. Так вы и встретились с шапрами?

— Да, у Пусаги, — сказал Фусия. — У них не было ни мячика каучука, и, прежде чем мы высадились, они убили одного из уамбисов. Остальные рассвирепели, и мы не смогли их остановить. Ты не представляешь себе, что было, Акилино.

— Прекрасно представляю, они устроили жуткую резню, — сказал Акилино. — Уамбисы самые мстительные из язычников. Многих они убили?

— Нет, почти все шапры успели убежать в лес, -сказал Фусия. — Мы захватили только двух женщин. Одной отрезали голову, а другую ты знаешь. Но мне было нелегко привезти ее на остров. Пришлось вытащить револьвер — они и ее хотели убить. Вот так и началась история с шапрой, старик.

Приехали два уамбиса? Лалита побежала в поселок вместе с Акилино, цеплявшимся за ее юбку. Женщины плакали и вопили: одного убили в Пусаге, хозяйка, шапры убили отравленной стрелой. А где хозяин и остальные? С ними ничего не случилось, приедут попозже, потому что плывут медленно — везут много добра, которое захватили в агварунском селении на Апаге. Лалита не вернулась в хижину, осталась у лупун и долго смотрела на озеро, на горловину протоки, где должны были показаться лодки. Но потом ей надоело ждать, и она побродила по острову с Акилино, все цеплявшимся за ее юбку. Они обошли черепаший пруд, три хижины белых, поселок уамбисов. Язычники уже перестали бояться лупун — жили среди них, прикасались к ним. Родичи убитого все плакали и катались по земле. Акилино побежал к старухам, сплетавшим листья унгураби[41]. Надо сменить крыши, говорили они, а то пойдет дождь и нас зальет.