Миллионы Стрэттон-парка - Дик Френсис

– По пиву, так по пиву.

За пивом мы обсудили то, что еще оставалось сделать. Его бригада останется работать до полночи или позже, обещал он. Они переспят в кабинах грузовиков, как им случается делать очень часто, и закончат работу рано утром.

– Я останусь на скачки, – сказал Генри, – разве можно после всего этого пропустить их?

К нам присоединился вконец измочаленный Роджер.

– Я еще никогда не видел Оливера в таком жутком настроении, – сообщил он. – Ну а Ребекка…

Ребекка не заставила себя ждать, появилась сразу за ним, но, не подходя к нашей группе, попыталась проникнуть через свинченные секции ограды, закрывавшей разрушенную часть трибун. Когда это не получилось, она ринулась обратно к Роджеру и непререкаемым тоном потребовала:

– Пропустите меня через ограждение. Хочу посмотреть на ущерб.

– Я не распоряжаюсь ограждением, – сдержанно произнес Роджер. – Возможно, вам следовало бы поговорить с полицией.

– Где эта полиция?

– По ту сторону ограждения. Она прищурила глаза:

– Тогда давайте мне лестницу.

Увидев, что Роджер не бросился сломя голову выполнять ее приказание, она остановила проходившего мимо рабочего:

– Принесите мне стремянку.

Когда он притащил лесенку, она не сказала ему ни спасибо, ни пожалуйста. Просто велела поставить ее, указав, где именно, и небрежно кивнула ему, когда он отступил назад, чтобы пропустить ее к ступенькам.

Она поднялась на лесенку, двигаясь с той же кошачьей пластичностью, и долго вглядывалась в то, что скрывалось за оградой.

Как старые бывалые служаки, Роджер с Оливером моментально слиняли, предоставив мне одному выслушивать язвительные замечания Ребекки.

Она спустилась с лесенки с легкостью и грацией спортсмена, бросила высокомерный взгляд на мои костыли, без которых я пока еще не мог обходиться, и повелительным тоном сказала, чтобы я немедленно покинул ипподром, так как не имею никакого права находится на нем. Как не имел права находиться на трибунах два дня назад, утром в пятницу, и если я думаю учинить Стрэттонам иск за ущерб, возникший в связи с полученными травмами, то этот номер не пройдет – Стрэттоны подадут на меня в суд за нарушение границ собственности.

– О'кей, – сказал я. Она замигала глазами:

– Что о'кей?

– Вы разговаривали с Китом?

– Не ваше дело, я говорю вам, покиньте ипподром.

– Благополучие этого ипподрома – мое дело, – проговорил я, не двигаясь с места. – Мне принадлежит восемь сотых его. А вы, и то только после утверждения завещания, получите три сотых. Так у кого больше права находиться здесь?

Она снова сузила сверкающие глаза, с необычайной легкостью забыв о ранее произнесенных грозных требованиях, и сказала уже почти миролюбиво:

– Что вы имеете в виду – после утверждения завещания? Это мои акции, так сказано в завещании.

– По английским законам, – сказал я, зная это после ознакомления с завещанием матери, – никто не обладает правом собственности на унаследованное имущество, пока не установлено, что завещание подлинное, пока не уплачены налоги и пока не выдано удостоверение об утверждении завещания.

– Я вам не верю.

– Это не отменяет законы.

– Вы хотите сказать, – вскипела она, – что мой отец, Кит и Айвэн не имеют права быть директорами? Что все их дурацкие решения не имеют законной силы?

Я с удовольствием разрушил затеплившиеся в ней надежды:

– Нет, имеют. Директорам не обязательно быть акционерами. Марджори могла назначить кого угодно по своему усмотрению, вне зависимости, знала она об этом или нет.

– Вы слишком много знаете. – В Ребекке уже закипала новая волна раздражения.

– Вы довольны, – спросил я, – что трибуны теперь в развалинах?

Она ответила с вызовом:

– Да, довольна.

– И что вы собираетесь теперь сделать?

– Конечно же, построить новые трибуны. Современные. Сплошное стекло. Все новое. Вышвырнуть чертова Оливера и неповоротливого Роджера.

– И все взять в свои руки? – не вкладывая в свой вопрос ни капли серьезности, спросил я, но она ухватилась за него с жаром.

– А почему бы и нет?! Дедушка же управлял тут всем. Нам нужны перемены, и срочно. Новые идеи. Но во главе всего здесь должен стоять Стрэттон, один из нас. – По ее лицу было видно, что она уже видит то, чего ей так хочется. – В семье нет больше никого, кто отличал бы шпунт от желобка. Отцу придется оставить Стрэттон-Хейз наследнику, а ипподром тут ни при чем, одно с другим не связано. Свои акции ипподрома он может оставить мне.

– Так ему же всего шестьдесят пять, – пробормотал я, представив на миг, какое впечатление этот разговор произвел бы на Марджори и Дарта, не говоря уже о Роджере и Оливере или Ките.

– Я могу подождать. Я хочу еще года два участвовать в скачках. Уже пора, чтобы женщина вошла в пятерку лучших жокеев, и я собираюсь добиться этого в настоящем сезоне, если не помешают падения и дураки-врачи. А после этого возьмусь за ипподром.

Я слушал ее уверенные речи и не мог прийти к заключению, играет ли она или действительно способна осуществить задуманное.

– Вас должны будут назначить директором, – вернул я ее на землю.

Она пристально, оценивающе посмотрела на меня.

– Ну что же, назначат, – медленно проговорила она. – И у меня впереди целых два года, чтобы позаботиться, чтобы они назначили меня. – Она остановилась. – Кто бы ни был в совете к тому времени.

Внезапно решив, что и так уделила мне слишком много своего времени, она резко развернулась и быстрым шагом направилась к своей кричаще-красной машине, жадно посматривая по сторонам, словно оценивая владения, которыми скоро будет править. Нечего говорить, Марджори поставит ее на место, но сделать это навсегда не сможет по одной простой причине, что их разделяет не одно десятилетие. Ребекка именно это держала в уме.

Как только выхлоп красной машины растаял в воздухе и она исчезла из виду, на сцене снова боязливо появились Роджер и Генри.

– Что это она говорила вам? – полюбопытствовал Роджер. – У нее был почти человеческий вид.

– Думаю, она хочет взять здесь власть в свои руки, как было при деде.

– Чепуха! – Он рассмеялся, но смех постепенно угас, и Роджер нахмурился. – Семейство этого не допустит.

– Конечно, не допустит, во всяком случае, в этом году, да, я думаю, и на следующий тоже, но вот потом?

Роджер пожал плечами, прогоняя неприятную мысль.

– Не говорите Оливеру, – попросил он. – Он ее раньше придушит.

Через открывшийся в ограждении проход вышли полицейский и эксперт-взрывник, за их спиной мы увидели медленно двигающихся людей – специальную рабочую группу.

Мы с Роджером пошли им навстречу, чтобы посмотреть на то, что они несли в руках.

– Остатки часового механизма, – весело сообщил эксперт, державший большую шестеренку. – Почти всегда находишь какие-нибудь детали от взрывного устройства. При этом типе взрывчатки ничего не улетучивается без остатка.

– Каком типе? – спросил я.

– РЕ-4. Не Семтекс. Не удобрения, не дизельное топливо. Никакого самодеятельного терроризма. Я бы сказал, мы здесь имеем дело с регулярной, а не ирландской республиканской армией.

Роджер, полковник, естественно, поднялся на защиту армии:

– В армии очень тщательно охраняют детонаторы. РЕ-4 без детонаторов – обыкновенный пластилин.

Эксперт кивнул:

– Ее можно мять и шлепать, как вам вздумается, как марципан. Но вот молотком бить я бы воздержался. Говорите, детонаторы под замком? Не смешите меня. Насколько легче была бы моя жизнь, если бы это было так. А в армии теряются танки. Так что уж там говорить о горсточке гремучей ртути?

– С детонаторами совсем не так, – не сдавался Роджер.

– Ну конечно, – насмешливо ухмыльнулся эксперт. – Старые солдаты смогли бы увести у вас из-под носа целую гаубицу. Вы же знаете, как между ними говорится, нет ничего лучше пожара.

Судя по выражению лица Роджера, было видно, что эта фраза ему очень хорошо знакома.

– Когда несколько лет назад загорелся один большой склад размером в несколько футбольных полей, – не без богохульствующего удовольствия поделился со мной эксперт, – сгоревшим оказалось столько добра, что не уместилось бы и в двух таких складах. Армейские представили тонны бумаг, доказывающих, что за неделю до пожара туда направлялось – да вообще чего только не направлялось. «Направленными на склад» оказались вещи, которые давно уже значились пропавшими и за которые все еще предстояло отчитываться. Вещи, которые значились «отправленными на склад», через некоторое время всплывали… в чемоданах. Пожар – это Божий дар, правда, полковник?

Роджер очень официально произнес:

– Не ждите, что я соглашусь.

– Конечно же, нет, полковник. Но только не уверяйте меня, будто так не бывает, чтобы где-то недосчитались ящика детонаторов.

ГЛАВА 10

Работа шла своим чередом.