Заметки о моем поколении. Повесть, пьеса, статьи, стихи - Фрэнсис Скотт Фицджеральд

система сдачи экзаменов, основанная на доверии, – метод, который, к вящему изумлению сторонних наблюдателей, работает, одновременно искореняя и надзор, и подозрения. Это понятие как некая драгоценная часть человеческого наследия передается первокурсникам через неделю после поступления. Лично я ни разу не видел и не слышал, чтобы кто-то в Принстоне жульничал на экзаменах, хотя, как мне говорили, несколько случаев все-таки имели место и кары были решительными и бесповоротными. Сам я могу вспомнить десяток случаев, когда беглый взгляд на листок из конспекта в уборной мог превратить незачет в зачет, однако не припоминаю никаких нравственных терзаний по этому поводу. Такой выход просто не рассматривался – не приходит же в голову залезть в кошелек к соседу по комнате. Пожалуй, сильнее всего в довольно неудачном выпуске «Бездельника» за последнюю осень меня задело то, что эта система доверия упоминалась с издевкой и предубеждением.

Первокурсникам не дозволяется ходить по Проспект-стрит; существует восемнадцать клубов для представителей высшего класса. Впервые я узнал про них из статьи, написанной, кажется, Оуэном Джонсоном для «Кольерс» почти двадцать лет назад. «Плющ», «Коттедж», «Тигр» и «Шапка и мантия» улыбались с фотографий не как надгробья баронов-грабителей с Рейна, а как доброжелательные и изысканные пристанища, где и юные, и старые могут трижды в день питаться в полуприватной обстановке.[140] Помню Проспект-стрит в тот момент, когда свет красных фонариков парада первокурсников метался по величавым фасадам зданий и белым манишкам представителей высших классов и поблескивал в кубках с шампанским, которые поднимали в честь уже успевших себя зарекомендовать моих однокурсников.

В Принстоне не существует студенческих сообществ; к концу каждого года восемнадцать клубов разбирают к себе примерно по двадцать пять первокурсников каждый, то есть семьдесят пять процентов всего курса. Оставшиеся двадцать пять процентов и дальше питаются в университетской столовой – эта ситуация уже не раз приводила к бунтам, протестам, петициям и бесконечным редакционным статьям в еженедельном «Выпускнике». Однако именно в клубы выпускники вложили два миллиона долларов – и клубы никуда не деваются.

Клуб «Плющ» был основан в 1879 году, и четыре года из каждых пяти он остается самым востребованным принстонским клубом. Не вдаваясь в детали, престиж его можно описать так: если туда пригласят по двадцать студентов каждого курса, пятнадцать обязательно согласятся. Впрочем, довольно часто там случается недобор. «Коттедж», «Тигр» и «Шапка и мантия» – эти три клуба, наряду с «Плющом», традиционно считаются «большими» – забирают к себе десять-пятнадцать студентов из тех, на которых положил глаз «Плющ», и последнему в итоге приходится довольствоваться жалкой дюжиной, что вызывает жгучую обиду по отношению к преуспевшим соперникам. Университетский клуб «Коттедж», внушающий страх и ненависть политическим кругам, успел провести несколько подобных рейдов. В архитектурном смысле «Коттедж» – самый роскошный из клубов; основан он был в 1886 году. Туда прибивается множество южан, в особенности из Сент-Луиса и Балтимора. В отличие от двух вышеописанных, «Тигр» насаждает у себя подложную простоту. Среди членов его по большей части спортсмены; претендуя на полное пренебрежение общественными различиями, он выделяется неоспоримой эксклюзивностью. Четвертый большой клуб, «Шапка и мантия», был основан как корпорация серьезных и до определенной степени религиозных молодых людей, но за последние десять лет исходный смысл был заслонен общественным и политическим успехом. Даже в современную эпоху, в 1916 году, президент клуба еще заманивал в свои ряды колеблющихся первокурсников развеселым лозунгом: «Вступай в „Шапку и мантию“ – и увидишь Бога».

Среди прочих клубов самыми влиятельными являются «Колониальный», старый клуб, переживший на своем веку много взлетов и падений, «Хартия», возникший относительно недавно, и «Квадрат», единственный клуб с отчетливым интеллектуальным уклоном. Один из клубов испарился в военной неразберихе. С тех пор были созданы два новых, они расположены в небольшом старом здании, видевшем рождение многих им подобных. Особые приметы клубов настолько разномастны, что описывать их – себе дороже. Один, члены которого в мои времена были вернейшими клиентами бара в «Нассау-инн»[141], теперь, как я слышал, превратился в своего рода ресторан Общества филадельфийцев.

Общество филадельфийцев – это принстонский вариант Ассоциации молодых христиан, и в моменты трезвомыслия оно и функционирует как таковая. Впрочем, время от времени им овладевает очередной мессианский позыв обратить весь университет в христианство. В мое время, например, с этой целью к нам был импортирован известный демагог доктор Икс, который, без всяких шуток, приволок с собой наставленный на путь истинный Дурной Пример. Некоторых студентов благочестие или любопытство все-таки погнали в Александр-Холл, и там разразилась одна из самых непредставимых оргий, какие когда-либо имели место в стенах великого образовательного заведения. Когда проповедь доктора Икса перешла в призывное песнопение, несколько десятков молодых людей встали со своих мест, неколебимые, как негры перед миссионером, и двинулись на сцену дабы обрести спасение. Среди них был всем известный винопивец и вольнодумец, которого мы впоследствии проверили на предмет искренности, но так и не пришли ни к какому выводу. Кульминацией этого безобразия стала повесть Дурного Примера о своих былых прегрешениях, доведших его аж до нисхождения в каменный желоб, о его последующем преображении и карьерном взлете до должности Дурного Примера в бродячем цирке доктора Икса.

К этому моменту наиболее впечатлительные зрители уже чувствовали себя весьма неловко, а менее впечатлительные галдели; некоторые просто встали и ушли. Елейность действа зашкаливала даже по понятиям тех богобоязненных дней, и впоследствии его осудили, в том числе и за дурновкусие. В прошлом году «Бухманизм», менее беспардонная разновидность той же мелодрамы, вызвала открытую и резкую критик[142]у в университетской прессе.

В Принстоне есть еще много всякого, чего я просто не стал касаться. Как мне кажется, точечные акценты в данном случае лучше всего позволяют представить целое. Броские пятна света плясали на общей яркой картинке зимой и ранней весной 1917 года, перед самой войной.

Никогда еще силы, составляющие суть университета, не проявлялись с такой отчетливостью и такой мощью. Четыре десятка первокурсников из демократических побуждений отказались вступать в клубы, предводительствовали ими Дэвид Брюс (сын сенатора Брюса), Ричард Кливленд (сын президента Кливленда) и Генри Гиацинт Стрейтер из Луисвилла в штате Кентукки. Не удовольствовавшись всем этим, последний из этого списка – первым на своем курсе опубликовавшийся в «Принстонской газете», ярый поклонник Толстого и Эдварда Карпентера – заделался пацифистом.[143] Он был невероятно умен и страшно популярен; на него взирали со снисхождением, а зачастую и неодобрительно, однако он не подвергался никаким преследованиям. Он сумел завербовать нескольких сторонников, которые объявили себя квакерами и остались пацифистами до конца.