Игры на раздевание книга 2 (СИ) - Мальцева Виктория Валентиновна

Потом мне колют препараты, и я начинаю ходить. Е́ду хоронить дочь. Я держусь прямо на кремации, не бросаюсь в истерику, не теряю сознания, и я не плачу. Все они шепчутся, с ужасом подтверждая друг другу, что я – мать и виновница детской смерти, не плачу. Кай больно сжимает моё плечо, выводя из зала для прощаний. Так больно, что я искренне желаю, чтобы он его уже выломал. Пустил мне кровь. Я устала. Устала не чувствовать, не понимать.

Ane Brun - Stay

Кай помогает мне сесть в машину, его пальцы обжигают болью локоть, в воздухе висит слово «развод». Оно самое часто повторяемое на похоронах и после них.

Он всем отвечает «После» и отправляет меня в Европу «отдыхать». Где я совершенно закономерно нахожу для себя выход, дверцу, спрятанную в белой баночке со снотворным. Это первая попытка, вторую я совершаю дома, в Ванкувере, и очень смутно её помню. Там везде, повсюду человек, принимающий «вещества», лицо и имя которого я хотела бы стереть из памяти.  Он нашёл меня в ванной совершающей финальный и самый дальний заплыв в своей жизни – на тот свет. Его собственное путешествие в долину беспечного забытья только-только подошло к концу, дорисовав, таким образом, моей самовольной точке хвостик и превратив её в запятую.

Меня откачали и влили литры чужой крови. Ну, не совсем чужой: часть её принадлежала моему мужу, по счастливой или же несчастной случайности имеющего такую же группу, как и моя. Он держал меня за руки, целовал мои запястья и глухо шептал:

- Как ты могла оставить меня здесь одного? Что мне тут делать без вас?

Ещё позже наступит момент признания им своей вины, хотя этот факт никак не изменит реального положения вещей:

- Прости меня…  это был мой день, и не важно, насколько серьёзны дела, я должен был убедиться в том, что ты меня услышала!

Не будь мои вены накачаны граммами сильнодействующих транквилизаторов, я бы возразила ему, что раньше, в моменты его обвинений, он утверждал, будто я прекрасно его услышала, потому что «посмотрела в глаза». Из этой версии вытекал вердикт: «виновата ты, потому что забыла о нашем ребёнке, и он утонул». Теперь же, когда я внутренне смирилась с обвинением и приняла единственно возможное в таких обстоятельствах решение, он явился с повинной и признанием в неспособности существовать «без нас».

Наверное, я по-настоящему возненавидела его именно в тот момент. Однако это не помешало мне в дальнейшем спокойно наблюдать за тем, как усердно и упорно мой супруг сражается за «нас».

- Как мы будем жить? – я задаю ему единственный волнующий меня вопрос.

- Обыкновенно, как все: просыпаться по утрам и закапываться в рутине, ложиться вечерами в постель и засыпать, чтобы назавтра проснуться снова. И… мы будем заботиться друг о друге.

И он честно отрабатывает свою заботу: куда-то меня возит, заставляет что-то говорить, слушать специалистов, глотать капсулы. Его пальцы больше не прикасаются ко мне и не причиняют боль.

Однажды, после месяцев терапий, имевших определённые результаты, мы едем в ресторан на Бёрнебийской горе, едим блюдо дня – рыбную горку и мороженое. Он просит прощения. Это не в первый раз, и не во второй. Старается взять за руку, я вырываю, но в какой-то момент решаюсь вытерпеть его пальцы почти до конца, надеясь, что отстанет. Не отстал. Тогда, в ресторане, только по срывающемуся голосу поняла: он плачет, в глаза ведь больше не смотрела «с тех самых пор». Он и об этом просил, и просил не раз, но глаза не рука – вытерпеть не смогла бы. Это слишком острая боль. И она не в руке, а прямо в мозгу – там же, где и глаза.

- Викки, я виноват… - повторяет.

В который уже раз?

- Викки, возвращайся! Помоги мне, подскажи, что сделать? Викки,  чего ты хочешь? Хотя бы чего-нибудь ещё хочешь?

И мне приходит в голову, что удачнее момента, чтобы «сформулировать свои желания» вряд ли представится:

- Я бы хотела жить одна. Если это возможно.

Он глубоко и тяжело вздыхает, как старик, затем, уже ровным голосом отвечает:

- Я буду говорить прямо – так, как ты любишь, Вик. Сейчас ты не сможешь жить одна, потому что находишься, и ещё долго будешь находиться в группе суицидального риска. Позволить тебе это – всё равно, что убить тебя. С этим знанием я не смогу жить ни во время твоего «одиночества», ни после, когда всё произойдёт. И ещё одно, не менее важное обстоятельство: Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Всё ещё и вопреки тому, что случилось, и даже тому, что больше для тебя не существую. Не знаю, сможешь ты это понять или нет, ведь люди, подобные тебе, любви не понимают, но сейчас я люблю больше, чем девять лет назад в односпальной квартире в Китсилано.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Моё молчание – это и моё безразличие и действительно непонимание его любви, которая сильнее, чем в Китсилано.

- Викки, сейчас ты должна спросить, чего хочу я! – его голос снова срывается.

- Чего хочешь ты? – машинально, не отрывая взгляда от панорамы Ванкувера.

- Я хочу быть твоим мужем. Я хочу быть им до самого конца. Я хочу видеть твои глаза, и я хочу иметь шанс получить когда-нибудь твоё прощение. Потому что, - он замолкает, сглатывает то большое, что мешало ему всё это время говорить, - потому что я полностью осознаю, насколько перед тобой виноват… перед нами обоими. Я… Я..., - он снова плачет, судя по неподдающемуся его желаниям голосу, - самую большую ошибку совершил я…

- Когда связался со мной, - договариваю за него.

Он молчит, слышу, как делает один глубокий вдох, затем пытается кашлянуть, вижу в отражении стекла, как закрывает руками лицо, отчаявшись справиться.

- Это называется мелтдаун, - сообщаю ему, он ведь когда-то интересовался, что это и как происходит. – Препараты, которые ты мне покупаешь, очень от этого помогают. Попробуй.

Ane Brun - Always On My Mind

Он не отвечает, цвет неба на горизонте, у самой кромки воды залива, меняется с розового на тёмно-синий, люди за крайним столиком на террасе уходят, уходят и те, кто сидел посередине. Сейчас на террасе холодно, хорошо, что у нас место у окна внутри ресторана. Это тот же столик, за которым мы сидели тогда… уже одиннадцать лет назад. Он мне нравился - парень с широкими плечами и большой уютной грудью, единственный человек, которому мне не было больно смотреть в глаза.

- Викки, - его голос снова поддаётся его командам. – Я действительно совершил ошибку, однажды влюбившись. И это не ты. Ты была и всегда будешь оставаться самой большой моей удачей в жизни. Я благодарен тебе за всё, что у нас было, и за то, что ещё есть. А есть очень многое, поверь, тебе только нужно найти в себе силы это увидеть. Я благодарен тебе за дочь, за все годы, когда ты была лучшей для неё матерью, и я сожалею, что мы вместе её не уберегли. Я никогда не прощу себе слов, которыми нанёс тебе настолько непоправимый урон. Я верю, что смогу всё исправить, мне только нужна твоя помощь, один я не справлюсь… пожалуйста, услышь меня! Викки… Помоги мне, моя Викки!

Он предложил путешествия. Не отдых в отеле, который отныне и навсегда для нас обоих страшнее смерти, а именно путешествия с рюкзаком за спиной, термосом, а иногда и спальным мешком. Мы с относительным комфортом объездили Канаду, забирались в самые дальние уголки нашей прекрасной родины, как пешие туристы, живя в палатках и путешествуя в автотрейлере.

Это помогло. Мы вернулись домой и стали жить, работать, ходить на кинопремьеры и даже заниматься сексом.

Секс - отдельная и притом самая большая каюта в уже покрытой лаком липовой модели нашего семейного корабля. Секс перестал быть сексом, превратившись в рутину – потребность мужа и мою обязанность.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Хотя, если хорошо подумать, то и мне он был нужен – как единственное сохранившееся средство ощутить близость и принадлежность, необходимость кому-то. В остальном же свою первоначальную функцию наши интимные встречи не выполняли: я забыла о том, что такое оргазм, несмотря на то, что мой муж довольно долго не сдавался. Иногда у него случались срывы: он прекращал свои и мои мучения на полпути и, не произнеся ни звука, но громко хлопнув дверью, уходил в дождливую ночь и до утра не возвращался.