Съешь меня - Аньес Дезарт

— А чему еще вас научила знахарка?

— Делать пластыри из горчицы и крапивы, лечить вывихи медом и тимьяном, рассказала про сорок три целебных свойства ревеня. И любовным приворотам тоже научила.

— Неужели и правда существуют привороты?!

— Нет, конечно, я пошутил. Будь на свете привороты, моя жена не ушла бы к мэру соседнего городка.

Значит, жена от него ушла? Как хорошо она сделала! Как я счастлива, что она полюбила деревенского политикана и ей с ним хорошо. Несказанная радость затрепетала во мне.

— И давно?

— Что давно?

— Ваша жена?

— Четыре года назад.

— Я помню, какой вы были печальный, — сказала я Али. — Столько грусти было в глазах.

— Я ее любил.

— И по-прежнему любите?

— И она меня любит по-прежнему.

Мне показалось, что мы достаточно поговорили об этой женщине. Она меня больше не интересовала.

— Любовь, — продолжал Али, — никогда не иссякает. Она видоизменяется, но живет по-прежнему.

— И как же она видоизменяется?

— Как угодно. Чаще всего становится ненавистью. Иногда отчуждением. Иногда дружбой.

— Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать. Вернее, совсем не понимаю.

Я поднялась с диванчика. Лоб больше не болел. Сейчас быстренько разрешу проблему любви и продолжу труды на кухне с того самого момента, на котором прервалась.

— Считать, что любовь видоизменяется, было бы слишком просто, — внушала я Али, пока он отмывал кастрюльку. — Если мы признаем, что любовь превратилась в ненависть, значит, любви уже нет. Ее вытеснила ненависть. От любви ничего не осталось.

— И в ночи есть свет, — возразил Али.

— Ваша соседка была права, вы, черт побери, настоящий араб!

Али рассмеялся.

— Вовсе не араб сказал о свете в ночи, — сообщил он мне, — о свете сказал великий французский поэт, я учил его стихи в школе.

— А что вы, собственно, хотите этим сказать?

— Хочу сказать, что отношения мужчины и женщины похожи на небеса. Небеса могут быть голубыми и черными, иногда они покрыты тучами, иногда завешены облаками, но это не важно, они все равно небеса. Ненависть к человеку, которого ты любил, не похожа на другие ненависти, она питается прошлой любовью.

— Предположим, что так. Но что это меняет?

— Ты очень любишь спорить, — улыбнулся Али.

Я опустила голову, потупилась, почувствовала себя виноватой. Я так люблю поток мыслей, люблю, чтобы мысли схлестывались, налетали друг на друга, топили одна другую, сливались, смешивались. Но я стыжусь своей любви, потому что мне часто не хватает слов, потому что не научилась как следует рассуждать, потому что рассуждаю, как деревенская гусыня.

Али поставил кастрюльку на место и сообщил, когда приедет в следующий раз.

— Ты тоже тогда была грустной, — сказал он мне, обернувшись с порога. — У тебя тоже был грустный взгляд.

Наши глаза наконец встретились. «В свете есть тьма», — думала я, глядя в черные-черные, чернее ягод можжевельника, глаза Али.

Глава 19

Я в ужасе: терпеть не могу нанимать людей на работу. Настоял Бен: переговоры должна вести лично я, собственной персоной. Люди должны понимать, кто здесь хозяйка, утверждал Бен.

Мы дали объявление, на нас дождем посыпались письма. Автобиографии и анкеты радостно переполняли наш почтовый ящик, и в их веселом потоке счета мелькали редкими островками. Я принимала желающих в крошечном кабинетике — как уж нам удалось его оборудовать позади бара, сама понять не могу! Принимала в редкие свободные часы, и наши беседы проходили под визг дрели, дрожь отбойного молотка и глухие удары в перегородку: бывший галантерейный магазин все-таки перерождался в ресторан. Парни в оранжевых, белых и синих касках деловито мелькали то там то тут. Ели они исключительно бутерброды с сыром и яблоки. Странная публика, малоразговорчивая и насмешливая. Между собой говорят на языке, который мне совершенно непонятен, со мной — на французском с гортанными раскатистыми «р» и совершенно без артиклей. Но вообще-то ребята предпочитали иметь дело с Беном. Я не внушала им доверия.

Наниматься приходили в основном молодые девушки. Одни вялые, как огуречные шкурки, от других на сто метров разило табаком, попадались и полные тупицы, которые на любой вопрос отвечали «понятия не имею», бывали и чуть-чуть поумней — такие, которым все-таки удавалось что-то выдавить в ответ, вытаращив глаза, краснея и заикаясь. Во второй половине дня в четверг ко мне должна была прийти Руло Малори. Я заранее влюбилась в ее имя. Молилась, чтобы именно она оказалась идеальной кандидаткой. «Руло Малори, Малори Руло», — повторяла я, будто детскую считалку. И представляла ее себе — живая, соблазнительная, яркая и очень надежная. Я не стала читать автобиографии, требовать сертификата или диплома, я же знала, как легко их подделать. Словом, о Руло Малори я не знала ровным счетом ничего.

Она вошла, и я сразу подумала, что она похожа на банан, и, хотя я очень люблю этот питательный фрукт, которым напрасно пренебрегают, сразу же почувствовала разочарование. Она уселась напротив меня, длинная, рыхлая — банан, настоящий банан, ничего другого, к сожалению, не скажешь. И лицо тоже долгое, желтоватое, бесцветное, как зимний день.

Я постаралась приободриться и заглянула в список.

— Вы, стало быть… — начала я, будто не знала, кто передо мной сидит.

— Руло Малори?

Она как будто сомневалась в собственном имени. И очевидно, ждала от меня подтверждения.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять?

Я должна была успокоить ее и относительно возраста.

— Диплом? — спросила я совсем уж коротко, надеясь, что моя лаконичность подвигнет ее на более пространный ответ.

— Школа гостиничного обслуживания?

«Вас там научили так разговаривать?» — очень хотелось мне спросить ее. Но я не спросила. Я задавала другие вопросы, а сама думала, как мучают родители детей, учителя учеников, и потом они становятся вот такими — безразличными, аморфными. Малори Руло похожа была даже не на банан, а на пережеванную лапшу.

От таких девиц меня тошнило. Я упрекала себя в излишней требовательности. Можно подумать, я ищу женщину своей жизни. Спустя три дня у меня появилась аллергия на перхоть, я отводила глаза при виде прыщей и угрей, зябко вздрагивала от голых животов. Бен надо мной посмеивался.

— Нанимая меня, вы так не капризничали, — заметил он.

— Нашел с кем сравнивать! — возмутилась я. — Ты единственный, ты само совершенство.

Губы Бена растянулись в улыбке. А глаза, до чего же грустные были у него глаза!

— Надеюсь, ты не собираешься зареветь? — осведомилась я воинственно.

— Собираюсь, — отозвался он.

По щеке скатилась слеза. Одна-единственная, настоящая.

— Ты знаешь, Бен, скоро я собираюсь…

Он зажал мне рот рукой. Как он догадался, что я собираюсь поговорить с ним об отъезде? Как сообразил, что речь пойдет о преемнике? Да, я собираюсь покончить с делами и ресторан оставить ему. Чувствую, что нашей общей жизни приходит конец. И похоже, не одна я это чувствую. Бен по-прежнему зажимал мне рот. И тут в ресторан вошла Барбара.

Крупная женщина, даже очень крупная. Под тридцать, а может и за тридцать, широкая улыбка и пышные рыжие волосы, заколотые пучком на затылке. Ходит, широко шагая, и застенчивостью не грешит.

— Я вам помешала? Могу зайти в другой раз. Я по объявлению.

Бен убирает руку.

— Садитесь, пожалуйста, — приглашаю я.

Она ставит сумку на стул, садится напротив меня и оглядывается. Качает удовлетворенно головой и улыбается. Я умираю от желания узнать, что она при этом думает. Она не пробыла у нас и пяти минут, а я уже к ней привыкла, и чувствую, что ее уход меня огорчит. От нее пахнет мылом. Вид у нее лукавый.

Барбара — математик, кандидат наук и ничего не смыслит в домашнем хозяйстве.

— Буду с вами откровенна, — говорит она мне, — я совершенно не умею готовить. Даже яйца сварить не сумею.

— Я тоже ничего не умела, — отвечаю я с материнской ноткой в голосе, — и всему научилась.

— А я не научусь, — твердо заявляет она.

Ее определенность мне по душе. Я нанимаю ее сразу и горжусь сделанным выбором. Через три дня, она — хозяйка, я — прислуга, и все идет просто замечательно.

Трудно определить, в чем состоит работа Барбары. Но, с тех пор как она с нами, Венсан больше не сомневается, что «У меня» — настоящий ресторан. Теперь он то и дело говорит мне: «Я зайду к тебе в ресторан» или «Слушай, я принес белых гвоздик для украшения ресторана». Ничего не изменилось, но все как-то наладилось. Даже работа. Барбара, словно масло в механизме, ветер в парусах. Бен мгновенно ее принял. Я не почувствовала ревности. Наоборот, успокоилась. Когда я спросила Барбару, почему она с таким образованием и степенью не нашла себе более выгодной и престижной работы, например преподавательской, она ответила, что всю свою жизнь провела в классных комнатах и хочет немного от них отдохнуть. Хочет посмотреть мир, людей. «Здесь это возможно, — сказала я. — Людей у нас бывает много». Ей интересно, как работают частные предприниматели, она хочет отложить деньги и совершить через несколько лет кругосветное путешествие. Мне вдруг начинает казаться, что ее кандидатская по математике такая же фикция, как мой поварской стаж в сети «Риц», но я отметаю сомнения. Мне-то какое дело?! Барбара умеет все, чего не умею я. Она раздает поручения, организует, отбирает. За работой мурлычет песенки и превращает цветы Венсана в очаровательные букеты. Она ас по части дизайна и разумного использования пространства. Я поручила ей обставить помещение галантереи. Она сумела купить мебель даже дешевле, чем я когда-то у своего поставщика с авеню де ла Репюблик.