Встретимся в морге (Испытание злом) - Росс Макдональд

— Исключенный адвокат? — переспросил я. — В психушку?

— Именно так. Но в самое короткое время он выкарабкался оттуда. И всплыл уже в Сан-Франциско под именем Артура Лемпа.

Я потерял нить рассказа и уже не слушал Фореста. Сон вновь застопорил мое сознание. Бегущий человек теперь походил и на меня, и на Лемпа одновременно, а лицо мальчика вдруг стало лицом мужчины, и я узнал в нем Сайфеля.

— Вы что-нибудь выяснили о его родственниках?

— Нет. Родители умерли. В свое время он был женат, но жена быстренько с ним рассталась.

— Понятно.

— А между прочим, с вами уже связывался окружной прокурор?

— С какой стати?

— Завтра утром он созывает большое жюри. Я ему вставил фитилек в одно место — пусть подсуетится. Вы посеяны в списке свидетелей под номером один.

— Ну, хорошо. Спасибо и до свидания.

Я принял душ и нацепил одежду. Руки тряслись совершенно по-идиотски. Мне так и не удалось застегнуть последнюю пуговицу на воротничке.

И конечно, эту небрежность и некоторую небритость миссис Сайфель отметила прямо с порога. Она вышла к дверям пригородного дома в стиле «ранчо», одетая в безупречное темное шелковое платье, затянутое в поясе настолько туго, что, казалось, талия вот-вот переломится. Ее черные глаза обшарили меня с ног до головы. Тепла в них я не приметил.

— Мы знакомы, не так ли?

— Встречались. Вчера. Я — Ховард Кросс, окружной офицер по делам условно осужденных.

— Флорабель Сайфель. Если вы приехали к Лоренсу, должна вас огорчить. Его нет. Благодаря вам я теперь не знаю: ждать его к обеду или нет.

— Благодаря мне?

— Или вашей секретарше, как угодно. Весьма кстати, что вы пожаловали. Я бы хотела с вами поговорить. Мне кажется, вся эта ерундистика, я имею в виду отношения моего сына с вашей секретаршей, зашла слишком далеко.

— Мисс Девон мой ассистент, а их отношения вовсе не ерундистика. Но я приехал вовсе не за этим.

— Это сейчас самое важное. Все-таки вы официальное лицо и должны чувствовать некоторую ответственность. Думаю, вашим работникам следует дать некоторое представление о классовых различиях. Я имею в обществе достаточный удельный вес, и когда вижу, что моего сына соблазняет девица из низов...

— Я пришел сюда не за тем, чтобы обсуждать проблемы евгеники...

— Тогда зачем вы пришли? — Она откинула головку с зализанными волосами и враждебно уставилась на меня. Взгляд ее темных суровых глаз был непроницаем. Прошло, видимо, немало лет с того дня, когда она в последний раз смотрелась в зеркало. Ее самоуверенность была воистину параноидальной.

— Я хотел поговорить о вашем муже, миссис Сайфель. Миссис Лемпке.

Перемена в лице была мгновенной и ужасающей. Рот с белыми зубами распахнулся в безмолвном крике боли. Глаза сузились и стали походить на полыхающие бойницы. Плоть ее съежилась. Женщина медленно произнесла низким сиплым голосом:

— Уходите. Вы собираетесь пытать...

— Ничего подобного. Мне нужна правда. И будет такая возможность — не скажу никому ни слова.

— Я покончу с собой. Я не вынесу позора.

— Неужели?

— Не вынесу, — повторила она. — Я столько лет создавала условия для себя и Лоренса. Поэтому не смогу жить, видя, как все рушится.

— Условия заключения. Я имею в виду вашего сына...

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего.

Она двинулась вперед, удерживая тело в вертикальном положении, и схватилась за дверную ручку. Последний луч отразился на ее лице как отсвет далекого костра.

— Видимо, вы напрашиваетесь на приглашение, — сказала женщина.

— В доме нам будет удобнее разговаривать.

— Что ж, входите.

Изнутри дом сиял какой-то неестественной красотой. Женщина провела меня в застекленную гостиную, смотрящую на почти бесцветный, в лучах заходящего солнца, садик. Белый ковер на полу смотрелся так, будто на него ни разу не ступала нога человека. Матиссовская одалиска разлеглась в костяной рамочке над белым шезлонгом. Поза миссис Сайфель, уж не знаю сознательно или бессознательно, но оказалась точной копией позы, которую приняла одалиска. И это придало всей сцене налет ирреальности.

— Садитесь, мистер Кросс, — произнесла женщина скучным голосом. — По вашей вскользь брошенной фразе я поняла, что это дело можно сохранить в тайне...

— Я изо всех сил постараюсь...

— Что это означает?

— Что если вы или ваш сын каким-либо образом замешаны в преступлениях, то факты придется обнародовать.

— Замешаны в преступлениях? Подобная мысль смешна и оскорбительна. — Карминовыми коготками она царапнула по горлу, и этот жест внезапно придал сей иллюзорной сценке оттенок подлинности.

— Возмутительны сами факты, — сказал я.

— Неужели? На мой взгляд, самым оскорбительным является то, что вы до сих пор не желаете отдать прошлое земле. Это часть чужой жизни. От нее невозможно отгородиться, ее нельзя уничтожить. А еще, от нее не убежать... Она неотвратимо ползет за вами; о присутствии ее догадываешься, как о тайном присутствии ребенка-дебила в чужом доме... И эта выплывшая тайна — расплата за однажды совершенную глупость...

— Глупость?

— Я вышла замуж за Джорджа Лемпке против воли моих родителей. Мне исполнилось двадцать; я была молоденькой и испорченной. Я встретилась с ним на балу женского землячества в Шампани. Он был красив, очарователен — банально, не правда ли? — герой войны. В те дни любой молодой офицер если пересекал Атлантику, то считался героем. Я влюбилась и вышла за него замуж. Спустя несколько месяцев у меня родился ребенок, а мужа в то же самое время арестовали и отправили в тюрьму. Мой отец организовал развод, и я решила, что с прошлым покончено и теперь могу спокойно вырастить моего мальчика. Но, выйдя из тюрьмы, Джордж нас отыскал, проник в квартиру, когда меня не было, и выкрал Ларри. Он отвез малыша в жалкий отель на южное побережье и жил там с ним целых четыре дня. Это были самые кошмарные дни моей жизни. Отец нанял сыщиков из агентства Пинкертона, и они обнаружили Джорджа. Ларри был спасен.

— И что дальше произошло с вашим мужем, я имею в виду вашего бывшего мужа?

— Нам пришлось убрать его с дороги. Чтобы избежать огласки — мой отец в те дни был влиятельной фигурой, — Джорджа поместили в больницу штата. К сожалению, он вышел оттуда меньше чем через год.

— Ваш муж был сумасшедшим?

— Я в этом ни капли не сомневаюсь. Конечно, он был безумен, преступно безумен. Мужчина, способный похитить собственного трехлетнего сына, подобный тип... — Голос резко оборвался.

Ее рука вновь метнулась к горлу, и пальцы с красными ногтями принялись массировать и уминать дряблую плоть.

— А может быть, он просто хотел побыть с сыном?

— Если бы он действительно этого хотел, то, во-первых, вел бы жизнь, подобающую приличному человеку... А он перед самым рождением Ларри шлялся к женщинам. Джордж Лемпке всегда был подонком.

— Полагаю, вы знаете, что он учинил вчера?

— Знаю. Как только Ларри описал мне мертвеца, я сразу поняла, кто это. Джордж приходил ко мне в ноябре. Он каким-то образом узнал наш адрес и заявился.

— А Ларри об этом знает?

— Разумеется, нет. Мы никогда не говорили с ним об отце. Когда Ларри был ребенком, я объяснила ему ситуацию как могла. И с тех самых пор ни он, ни я ни разу не возвращались к этой теме.

— И он не знает, что человек из морга — его отец?

— Я по крайней мере ему не говорила. Вы можете пообещать мне, что не раскроете тайны?

— Быть может, ему лучше было бы узнать правду.

— Лучше? Зачем, зачем ворошить прошлое?

— Затем, что это его гложет, — сказал я. — Например, вчера он поведал мне о своем отце все, что вы ему рассказывали. Думаю, что Ларри на уровне подсознания все же узнал своего отца.

— Невозможно. В последний раз Ларри видел отца в трехлетнем возрасте.

— Дети, начиная годиков с двух, хорошо помнят свое прошлое.

— Но не Ларри. Детство он представляет весьма смутно. — Она в страшном волнении наклонилась ко мне. — Мистер Кросс, если у вас есть хотя бы капля сострадания к женщине, перенесшей поистине нечеловеческие страдания, вы не раскроете правды моему сыну.

— Раскрою, если он меня об этом попросит.

— Нет! Если вы это сделаете, то ввергнете его в пучину безумия, доведете до самоубийства. Мой мальчик очень восприимчив. Мне пришлось охранять и оберегать его буквально от всего...

— Сколько ему лет?

— Тридцать четыре.

— Тогда он уже вышел из детского возраста, миссис Сайфель. Но если он до сих пор не стал мужчиной, то, боюсь, ему уже им не стать.

— Он никогда не станет мужчиной...

— Конечно, если вы будете висеть у него над душой.

— Как вы смеете так со мной разговаривать!

— Это скверно, я знаю. Но в некоторых ситуациях доброта ни к чему не приводит. По доброте можно человека и убить.

Ее темная, стройная фигура вырисовывалась на фоне окна.